Глава 3 ЛИДА

Минуло ещё несколько недель после того, как Армон разрешил мне остаться в его хижине.

За это время успели зажить все мои раны, явив в зеркале довольно симпатичную девушку с изящной комплекцией, которую выгодно подчёркивают длинные серебристо-белые волосы, большие глаза цвета отполированной стали, прямой нос со слегка округленным кончиком и аккуратные губы.

Конечно, далеко не все «мои» шрамы исчезли бесследно: чуть выше пупка, на правом боку и левом бедре красуются длинные зарубцевавшиеся порезы. Ещё несколько есть на предплечьях обоих рук и над верхней губой, но они практически незаметны по сравнению с остальным безобразием. Но даже несмотря на все эти «неприятные мелочи», я благодарна всевышним за то, что это тело не умерло после того зверского, грязного и крайне отвратительного надругательства.

Вдобавок я благодарна удаче за то, что у меня появился ещё один шанс на жизнь. Да, те условия и место, в которое попала — далеко не предел мечтаний. Но я всё равно признательна, что не канула в небытие из-за такой нелепой случайности.

Теперь, когда у меня есть возможность прожить ещё одну жизнь, я буду стараться изо всех сил. Даже если Армон пытается прикончить меня, нагружая различной тяжёлой работой.

— Закончила? — скорее констатирует, нежели спрашивает меня этот строгий и хмурый надзиратель.

Тяжело дышу, смотря на него исподлобья, и втыкаю деревянную лопату в сугроб.

— Да, — поправляю мокрые выбившиеся пряди из-под меховой шапки и краем глаза оцениваю, какие идеально ровные дорожки расчистила на сей раз.

— Теперь освежуй кроликов, — всучивает мне мёртвые тушки. — Потом наколи дров.

«Я тебе что, прислуга?» — хочется выкрикнуть от негодования, но вовремя прикусываю язык. Всё же он проявил ко мне благодушие и не выпер тогда в неизвестность. Да, мне приходится вкалывать по восемнадцать часов, как заключённой на сибирской каторге, набивая себе новые синяки и стирая руки до кровавых мозолей. Но так или иначе, я в долгу перед Лесником. Поэтому не мне злиться или жаловаться, что при такой высокой ежедневной нагрузке у меня может случиться выгорание. Мне бы в первую очередь выжить в этом безжалостном мире. А потом уже думать про психическое здоровье.

На днях, когда мы с Армоном ходили за хворостом, случайно наткнулись на лагерь кочевников, которых всех до одного задрал какой-то зверь. Всех! Двадцать пять драконов! Включая восемь женщин и двух детей, одному из которых было приблизительно пять, а другому — около года.

Он разорвал их на куски (в прямом смысле) не ради пропитания или того, что защищал своё потомство. Как сказал Лесник: «Тогда бы на снегу отпечатались следы и мелких особей». Но их там не было. А потому, что утолял жажду крови. Вот так… в одно мгновение жизни опытных кочевников, среди которых были и закалённые в боях воины, оборвалась алчным до чужих страданий зверем.

Мне приходится прилагать усилия, чтобы уснуть и не вспомнить те разодранные тела, лежащие в лужах застывшей крови и собственных кишках. Умаляет мою впечатлительность лишь то, что кровь у местных жителей не алого цвета, как у людей, а соответствующая их видовой принадлежности. То есть у золотых — золотая, серебряных — серебряная, у стальных и железных — светло-серо-синяя, у медных и бронзовых — коричневато-соломенно-серая, а у смесков она грязно-серо-чёрная.

Но даже несмотря на то, что их цвет крови для меня не совсем воспринимался как кровь. Изуродованные тела, оторванные головы с застывшим ужасом в стеклянных глазах и конечности, которые мне приходилось собирать по заснеженному полю, превозмогая себя и свой собственный ужас, до сих пор вспыхивают в моей памяти. Причём так ярко, что периодически возникает ощущение, словно я до сих пор собираю растерзанные останки в кучу, чтобы затем придать их огню.

«Ты же не хочешь, чтобы на запах разлагающейся плоти сюда приманилось и другое зверьё?» — приглушённым эхом раздаётся голос Армона в моих воспоминаниях, который как раз таки и заставил меня расчищать устланную трупами местность.

«Не хочу», — сказала тогда я, дрожа от страха, отвращения и какого-то чувства неотвратимости.

После того как я вбежала в хижину, в моей памяти как будто образовался пробел, потому что не помню, сколько раз я помыла руки, рыгая в приступе жуткой тошноты. Но помню одно: меня так и не вырвало. И я не проронила ни одной слезинки. Мне кажется, что я до сих пор не отошла от шока. А возможно, моя психика гораздо устойчивее, чем я думаю.

На следующий день, как только я сползаю с кровати, пересилив боль в мышцах от кучи наколотых дров и рассчищенных дорожек, Лесник всучивает мне нечто похожее на индюшку.

— Кто это? — спрашиваю, наблюдая за тем, как встревоженная птица вертит головой из стороны в сторону. Видимо, для того чтобы получше разглядеть пространство на предмет опасности.

— Типка, — отвечает равнодушно. — Нравится?

— Она милая и забавная, — пожимаю плечами, вглядываюсь в любопытные глаза-бусинки. — И густые перья у неё переливаются так необычно и красиво: красно-фиолетовым отливом.

— Отруби ей голову, — произносит совершенно хладнокровно, вытирая руки вафельным полотенцем.

— Что? — глупо хлопаю ресницами, прямо как эта типка, что стоит передо мной.

До этого момента я только разделывала тушки. Но чтобы собственными руками отнять жизнь у беззащитного существа… Это не вписывается в мои нормы морали.

— Отруби. Ей. Голову. — «Обивает» каждое слово, как чугунная кувалда. А затем, как ни в чём не бывало, протягивает мне топор с кровожадно сверкающим лезвием.

— Нет, — с ногами забираюсь на кровать и отползаю в дальний угол, испытывая леденящий душу холод: я не хочу пачкать руки в крови. Не хочу превращаться в бездушного монстра, который отнимает чужие жизни, даже глазом не моргнув.

Но Армон безразличен к моим переживаниям: он выпроваживает меня из хижины вместе с беспомощной птицей и захлопывает дверь прямо перед носом, не забыв оставить мне топор.

— Пока не отрубишь ей голову — в дом не впущу.

«Подонок!» — порываюсь выкрикнуть в приступе гнева, но останавливаюсь. С одной стороны, я понимаю намерения Лесника: он учит меня приспосабливаться к жёстким условиям. Но с другой — я и насилие, пусть и ради выживания, — это что-то несовместимое.

Я даже бывшему мужу не смогла дать пощёчину, когда застукала его в постели со своей племянницей. И не нашла в себе сил, чтобы выбить ему зубы, когда он нагло заявил, что это я виновата в его подлом предательстве. А потом и вовсе растрепал всем родственникам, что это я подложила под него свою племянницу, когда он перебрал с алкоголем. В качестве оплаты, поскольку бедной и несчастной студентке не на что было снимать жильё в большом и незнакомом городе.

Сколько я тогда наслушалась оскорблений в свой адрес — не счесть. Не говорю уже о том, что родная тётка несколько раз пыталась плеснуть мне кислотой прямо в лицо. А родная мать отходила железной шваброй, да так, что та переломилась пополам.

Однако это было цветочками по сравнению с тем, что я узнала буквально через неделю. Оказалось, что эти два бесчестных и гнусных предателя специально развернули эту «кампанию», потому что моя племянница залетела от бывшего. И поскольку им обоим негде было жить, они решили отобрать у меня квартиру, которую мне бабушка оставила в наследство.

Я настолько была шокирована новостью о беременности, что даже толком не отстаивала свои права. Ведь я… столько лет пыталась забеременеть: бегала по врачам, тратила баснословные деньги на анализы, таблетки и лечение от ничего. Регулярно посещала занятия по йоге и тряслась над своим здоровьем, превратившись в законченного ипохондрика. Но, несмотря на все восемь лет стараний, десять из которых мы прожили в браке, нам так и не удалось зачать ребёнка.

Сейчас я, конечно, рада этому исходу. Ведь мой бывший муж — конченый человек. Он всегда был таким. Просто я… какое-то время была влюблена в него. А потом, сама того не осознавая, начала жалеть. Ведь этому несчастному тридцатипятилетнему дитятку некуда было пойти. И вообще, он бы пропал без меня: мало того, что он нигде не работал, так он ещё не мог позаботиться о себе.

Как сейчас помню, прихожу запыхавшаяся после работы домой, а он сидит голодный перед телевизором, почёсывает волосатое пузо и ждёт, когда же я наложу ему поесть.

Когда развернулась та скотская ситуация с беременностью племянницы и делёжкой квартиры, только свекровь осталась на моей стороне. В то время как мои родители, ближайшие родственники и общие с бывшим мужем друзья отвернулись от меня. Изольда Арсеньевна не только поддержала меня, но и помогла выиграть в суде и содрать приличную компенсацию за моральный ущерб. Подняла на уши всех соседей, чтобы те дали показания в суде против моей «семьи». И чуть ли не с ложечки кормила, когда я угодила в больницу с нервным срывом.

Свекровь ещё в самом начале наших отношений с её сыном предупреждала, что он отброс, который, как и его лодырь-папаша, привык плевать в потолок и ждать, когда за него сделают всю работу. Но я только отмахнулась от её слов, сказав, что со мной такого не будет.

«Ага, как же! Не будет! Наивное чукотское дитя…» — усмехаюсь своим мыслям, засунув трясущуюся от холода птицу себе за пазуху.

Пока я тут придавалась воспоминаниям и боролась за свои моральные ценности, на улице окончательно стемнело и, соответственно, сильно похолодало. Да так, что у меня пальцы в толстых варежках окоченели. Про нос и щёки вообще молчу: такое ощущение, что они скоро отвалятся.

Где-то вдалеке раздаётся протяжный волчий вой, и я ещё сильнее забиваюсь в угол небольшой террасы. Перед глазами снова проносятся разодранные тела кочевников, отчего не рассчитываю силы и крепко стискиваю в своих «медвежьих» объятиях типку. Та протестующе курлыкает и, вырвавшись из моих рук, убегает прочь.

Еле как встаю на затёкшие от долгого сидения ноги и принимаюсь искать эту безмозглую птицу.

В голос звать её даже не порываюсь, поскольку могу привлечь ночных хищников.

Второпях застёгиваю верхние пуговицы на овчинной шубе, которые расстегнула, чтобы отогреть неблагодарное пернатое существо. Делаю несколько шагов в сторону тропинки, ведущей в лес, и слышу, как из-за угла хижины начинают доноситься чавкающие звуки.

Мне бы уносить ноги, да побыстрее. Но вместо этого я поддаюсь какому-то иррациональному чувству и, затаив дыхание, заглядываю за угол.