Глава 1 ЛИДА

— Проснулась, наконец, — донёсся до меня грубый мужской голос, полный раскатистого звучания, как только я пришла в себя и завозилась в постели.

Голова нещадно трещит, отдавая жгуче-режущей болью на глаза. Поэтому мне удаётся открыть их, наверное, только с пятой попытки. Открыть и… зажмурить что есть мочи, потому что мой персональный кошмар продолжается: я по-прежнему нахожусь чёрт-те где.

И я бы могла утешиться тем, что меня подобрал сострадательный лесник и унёс в свою сторожку, если бы мой взгляд первым делом не упал на маленькое окно, за которым… порывистый ветер гоняет снег.

А ещё одна преграда к моему освобождению от этих реалистичных галлюцинаций является то, что сидящий около моей постели мужчина заговорил со мной на совершенно незнакомом мне языке, отдалённо напоминающим… немецкий, норвежский или финский? Не могу сообразить.

Да и, по правде говоря, я всегда плохо разбиралась в языках: что в школе, что в университете кое-как сдала иностранные языки на четвёрку. И то в вузе её пришлось практически вымаливать, чтобы не лишиться стипендии. Зато я неплохо ориентируюсь в праве, экономике и искусстве. А особенно в фотографии: мои пейзажные и портретные снимки часто мелькают в модных журналах и на выставках.

Но то, что ещё никак не укладывается в моей голове — почему я понимаю этого высокого и широкоплечего мужчину с выраженными арабскими чертами лица. И говорю на том же языке, что и он. С трудом, но чётко «прокаркиваю» каждую букву:

— Где я? К-кто вы? — хватаюсь перебинтованными ладонями за саднящее горло. И только сейчас, когда захожусь в сильном приступе кашля, чувствую, как мои мышцы и кости истошно вопят от боли.

Такое ощущение, что меня хорошенько так избили. Толпой.

Это Лесник так постарался?

Хотя, зачем ему это делать?

Бессмыслица какая!

Если бы он меня избил, то наверняка не стал бы укладывать на единственную кровать в своей крохотной холостяцкой избушке. И уж тем более не счёл нужным тратить время и силы на меня.

Или… Череп в очередной раз пронзает острой вспышкой боли, а перед глазами раздражающим хороводом мелькают картины того, как меня насилуют. Раз за разом. Раз за разом… До тех пор, пока моя молитва к незримым богам не превращается в отчаянное желание собственной смерти.

Я дёргаюсь, когда Лесник подаёт мне глиняную кружку. Смотрю на него с ужасом, словно мой кошмар, который только что сплясал дьявольскую чечётку на моих нервах, ожил.

Но мужчина не отстраняется. Не задаёт вопросов. Просто ждёт, когда я оклемаюсь и приму отвар.

И его тактика срабатывает: я относительно успокаиваюсь и отпиваю мелкими глотками горькую жидкость. Судя по всему, лекарственную.

Или это отрава?

Ну нет же! Откуда во мне столько подозрительности? Если бы Лесник вздумал отправить меня к предкам, то не пустил бы даже на порог, оставив на съедение волкам или лютому морозу.

«Или он маньяк-убийца, — подвизгивает трусливая мысль, — и это его изощрённые методы: вылечить, втереться в доверие, а затем вновь сломать конечности. И так по кругу, пока вконец не помру».

— Лучше стало? — забирает кружку из моих подрагивающих рук и неспешно встаёт с табурета. Он как будто специально не совершает никаких резких движений, чтобы не напугать меня ещё сильнее.

Знает, что со мной произошло? Хотя это очевидно: на мне нет ни той шубы, подъеденной временем и молью, ни тех «одеревенелых» от холода сапог, а лишь тонкая сорочка. И когда ёрзаю на кровати, чтобы поудобнее сесть, чувствую на бедре и животе тугие повязки.

Однако, как случилось так, что я знаю об изнасиловании и тело отчётливо помнит о нём, но в то же время точно знаю, что это было не со мной?

Чертовщина какая-то…

И вообще, как при всей той чудовищной боли, которую испытываю, я смогла дойти до дома Лесника?

Похоже, всё дело в лёгком обморожении, пережитом ужасе и адреналине. Поэтому ничего не почувствовала. Но от этого всё равно не становится легче: такая мешанина в голове, что она сейчас попросту не выдержит и лопнет, как перекаченный воздухом шарик.

— Немного, — хриплю и морщусь от того, насколько незнакомо звучит мой голос. — Дай зеркало, — прошу, медленно напитываясь очередной паникой.

— Поверь, — как-то печально произносит Лесник, — тебе лучше этого не видеть.

— Дай. Мне. Зеркало. — Чеканю каждое слово и для убедительности всплёскиваю рукой, которую тут же кладу обратно на покрывало, потому что её пронзает болью.

— Как скажешь, упрямая, — хмыкает и, достав маленькое зеркальце из старого серванта, протягивает его мне.

То, что я вижу в потускневшем отражении, приводит меня в дичайший ступор. Оказывается, при всей той агонии, что оголодавшим зверем потрошит моё тело, даже не почувствовала, что один из моих глаз заплыл, а второй еле-еле «выглядывает» из-под прищура на собственное покалеченное отражение.

— Господи! — провожу по гладкой поверхности рукой в надежде, что оно сейчас пойдёт рябью и вместо тёмно-фиолетовых синяков, разбухшего до размера картофелины носа, раздутой и треснутой верхней губой покажет мне совершенно иную картину. Далёкую от этих неузнаваемых мне реалий.

Перевожу шокированный и полный жалости к самой себе взгляд на длинные и тонкие пальцы и отмечаю, как на некоторых с корнем выдраны ногти. Видимо, это ещё одни последствия моего сопротивления. Нет. Не моего. Потому что я сразу бы узнала очертания своего лица. Тем более голос, который слышала на протяжении всей своей тридцатичетырёхлетней жизни. А также короткие полные пальцы с длинными ногтями и шикарным маникюром от моего любимого мастера.

— Кто я? — всхлипываю. Хотя далеко не в моём характере сопли распускать. Я даже после смерти родителей держалась молодцом. Неужели моя-чужая-беда настолько меня сломила?

Вместо ответа Лесник протягивает мне витой браслет с золотым драконом.

Непонимающе смотрю в глаза цвета горького шоколада, обрамлённые густыми ресницами.

Лесник тяжело вздыхает каким-то своим неутешительным мыслям и, присев на табурет, поясняет:

— Должно быть, ты из королевской семьи, — кивает на браслет. — А исходя из последних новостей, Лиада из Гнезда Серебряных Драконов, наследница короны, которую недавно отправили в монастырь.

— Чего? — неверяще смотрю на серьёзного бородатого мужчину лет сорока, который втирает мне… какие-то детские сказки.

Происходящее попросту не укладывается в моей больной голове. Такое впечатление, что я растеряла все своим мозговые извилины и враз стала той, что упорно пытается протолкнуть круглый кубик в квадратную прорезь. И искренне не понимает, почему он в неё не влезает.

Лесник вновь тяжело вздыхает, складывает свои тренированные руки, покрытые редкими чёрными волосками, на широкую грудь, и скучающим тоном спрашивает:

— Что из последнего ты помнишь?

Поджимаю губы, настолько это вообще возможно при моих травмах лица. И раздумываю, а стоит ли ему рассказывать о том, что я сперва гуляла по лесу, запнулась об корягу, свалилась в расселину, а затем очнулась посреди сугроба и, как выяснилось впоследствии, в чужом мне теле⁈ Ну уж нет! Даже в моих мыслях это звучит настолько абсурдно, что самое время ставить психиатрический диагноз.

А что, если я на самом деле в коме, а боль в теле — это последствия того, что я упала?

Но… Тогда по какой причине подсознание упекло меня в другое тело? И почему всё выглядит настолько реалистично? И… и… Святая Изольда Арсеньевна (это моя бывшая свекровь)! Я сейчас с ума сойду от количества вопросов, которые, как не знающие отдыха муравьи, копошатся в моей голове.

— Похоже, я сошла с ума, — проговариваю, как мне кажется, с максимально тупым выражением лица. — Это не моё тело. Не мой голос. Не мой край.

В моём голосе звучит такая безнадёжная безнадёга, что впору отпевать покойников. Однако Лесник воспринимает мою реакцию по-своему:

— Видно, ты получила сильную травму головы. — Да уж, как деликатно он описал мою-не-мою «проблему». — Ты хоть понимаешь, где мы сейчас находимся?

— Нет, — качаю головой, чувствуя, как моё тело поглощает усталость. И совершенно неожиданно для себя проваливаюсь в сон. Точнее кошмар, в котором меня раз за разом придавливают к кожаной обивке сидения в той карете, ставшей для меня персональной обителью пыток.