На закате, проверив по навигатору положение лодки, Пия выяснила, что они все еще в двенадцати километрах от Горджонтулы, а значит, к концу дня на «Мегха» не попасть. Но это и не имеет большого значения, решила она, вряд ли Хорен сильно встревожится, он поймет, что они забрались слишком далеко и не успевают вернуться до темноты.

Фокир, видимо, пришел к такому же заключению, потому что явно начал искать, где бросить якорь на ночь. Подходящее место нашлось ровно в тот момент, когда угасал последний луч света, — полоска воды, где узкая протока впадала под прямым углом в более широкую. В это время, пока вода высокая, даже небольшие каналы выглядели как реки внушительных размеров, но Пия знала, что как только прилив схлынет, протока сожмется в уютный ручей. По берегам со всех сторон рос густой лес, и гаснущий свет придавал мангровым зарослям вид глухой зеленой стены.

Там, где протоки встречались, лежал участок сравнительно спокойной воды, и там-то Фокир и бросил якорь. Но прежде обвел рукой окрестности и произнес для Пии название этого места: Гхе́рафи́тола.

Лодка встала на якорь, взошла луна. Она была почти идеально круглой, только с одного боку недоставало тоненькой полоски. Вокруг нее виднелся ореол с едва заметным медным оттенком. Влажный неподвижный воздух, казалось, действовал как большая линза, потому что такой огромной и яркой луны Пия никогда прежде не видела.

Пока Пия любовалась зрелищем, Фокир прополз под навесом, присел рядом с ней и, подняв палец, провел дугу на темнеющем фиолетовом фоне неба. Пия недоуменно покачала головой, говоря, что ничего не видит, и он жестом велел присмотреться внимательнее. Палец вновь нарисовал дугу, огибающую луну. Теперь, когда глаза привыкли к серебристому свету, Пия разглядела едва заметный разноцветный рисунок спектра, он как будто повис в воздухе на миг, а затем исчез. Она вопросительно взглянула на Фокира — мол, видел ли он то же самое, и он утвердительно кивнул. Затем палец провел еще одну дугу в небе, на этот раз огромную, тянущуюся до горизонта, и Пия поняла, что он подразумевает некую радугу. Неужели именно это он и показывал — радугу, созданную луной? Фокир настойчиво закивал, и Пия тоже кивнула — в конце концов, она ведь видела, пусть даже мельком, так какая разница, что она никогда прежде не слыхала о таком феномене?

Взгляд Пии оторвался от луны и лесных теней и упал на течение, играющее на поверхности реки, как будто рука, скрытая где-то в глубине, писала послание курсивом ряби, водоворотов и водяных вихрей. Она вспомнила, как Канаи говорил о словах Мойны — что-то о невидимых струях воды и видимой игре ветра. Понимал ли он, Фокир, что означает быть человеком, способным вдохновлять и сохранять при этом стойкость и преданность, особенно когда они омрачены таким количеством боли и трудностей. Что она сама может предложить ему взамен хотя бы небольшой части того, что у него уже есть?

Они сидели неподвижно, как животные, загипнотизированные друг другом. Когда глаза их встретились, он будто с первого взгляда понял, о чем она думает. Он взял ее руку в свои, сжал, а потом, не оборачиваясь, отошел на корму и принялся разводить огонь в своей переносной печке.

Когда еда была готова, Фокир предложил ей тарелку с рисом и пряным картофелем. Пия не смогла отказаться, ведь блюдо выглядело как подношение, напутственный жест. Словно их совместный взгляд на лунную радугу каким-то образом разрушил нечто, существовавшее между ними, словно что-то закончилось, оставив после себя боль, которую не понять, ибо у нее никогда не было названия. Потом, когда посуда и плита были убраны, Пия взяла одно из одеял Фокира и ушла на свое обычное место на носу, а Фокир скрылся под навесом.

Она вспомнила о письме, которое вручил ей Канаи, и потянулась к рюкзаку. Было бы неплохо отвлечься — ей нужно подумать о чем-нибудь другом. Фокир увидел, что она держит в руках конверт и пытается что-то разобрать при свете луны, и передал ей свечу и коробок спичек. Пия зажгла фитиль, поставила свечу на носу, закрепив накапавшим воском. Ночь была такой тихой и душной, что огонек пламени держался идеально ровно.

Надорвав конверт, Пия достала несколько листов бумаги и принялась читать.

Дорогая Пия,

Что это означает, когда мужчина хочет преподнести женщине нечто не имеющее цены — подарок, который она, и, возможно, только она, оценит по-настоящему?

Это не чисто риторический вопрос. Я поистине в замешательстве, ибо никогда прежде не испытывал подобных порывов. Для человека вроде меня, чьи заботы всегда были сосредоточены на «здесь и сейчас» — и, следует признать, по большей части на себе самом, — это новая область, неизведанная территория. Эмоции, породившие этот порыв, поразительно новы для меня. Можно ли тогда сказать, что никогда раньше я не был влюблен? Я всегда гордился широтой и всесторонностью собственного видения мира, я любил, как предпочитал некогда говорить, на шести языках. Сейчас это кажется бахвальством давно минувших времен. На Горджонтуле я осознал, как мало знаю о себе и о мире.

Достаточно сказать, что я никогда раньше не знал, что значит хотеть сделать кого-то счастливым, даже если этого можно достичь ценой моего собственного счастья.

Вчера меня осенило, что в моих силах дать вам то, чего не сможет дать никто другой. Вы спросили, что поет Фокир, а я сказал, что не могу перевести, что это слишком сложно. И это было совершенной правдой, ибо в тех словах содержалась не только его собственная история, но история этого места, страны отлива. На днях я рассказывал, что есть на свете люди, которые живут поэзией. Мой дядя был одним из таких и, будучи мечтателем, умел распознавать других, подобных себе. В своей тетради он рассказывает историю о том, как Фокир, которому тогда было всего пять лет, декламировал по памяти песнопения, составляющие сказания страны отлива, — историю Бон Биби, защитницы лесов. Точнее, он вспоминал ту часть легенды, где центральный персонаж, бедный юноша по имени Дуки, был предан капитаном корабля, Дхоной, и отдан на заклание демону-тигру Доккин Рай.

Мой дядя поражен был искусством мальчика, поскольку тогда, как и сейчас, Фокир не умел ни читать, ни писать. Но вместе с тем Нирмол сознавал, что для мальчика эти слова больше чем легенда — это сказание, давшее жизнь самой земле. Именно эту песню вы слышали из уст Фокира вчера. Она живет в нем и, думаю, отчасти делает его тем, кто он есть. Это и есть мой подарок вам, легенда, которая одновременно и песня, — слова, которые стали частью Фокира. Что до изъянов, которые имеются в моем пересказе, — я не сожалею о них, ибо, возможно, они помешают мне скрыться из виду, как положено хорошему переводчику. На этот раз я буду рад, если мои несовершенства сделают меня видимым.

Из эпоса о стране приливов, рассказанного Абдур-Рахимом. — «Чудеса Бон Биби, или Повествование о Ее славе»

История спасения Дуки

И Дхона поутру обратился к своим людям со словом: «Вернемся же в Кедокхали мы снова».

А Доккин Рай, за ними наблюдая, увидел, как их лодки отплывают. «Ага, так, значит, он со мной в эту игру сыграет».

Понесся демон между островов, понесся он к Кедокхали, сзывая своих слуг со всех краев. И закружили пчелы медоносные вокруг, их сотни лакх[135], и дивен их полет. А демон им велел собрать и воск, и мед. Заполонило лес тех пчел жужжанье, где каждый рой трудился, ульи загружая со стараньем.

Вскоре Дхона, на своем корабле плывущий, узрел Кедокхали. Возликовало сердце его, глаза засверкали. Едва успели люди его к берегу пристать, как предложил он им ульев поискать. Вступили они в лес, сам Дхона впереди, а ульи — вот они, вокруг, в какую сторону ни погляди. Назад пошли они неторопливо, и радостью сиял вожак счастливый. Насытившись обильною едой, он отошел ко сну, но ночью глубокой вот что привиделось ему. Явился пред ним Доккин Рай, глаза его сверкали. «Пришла пора нам встретиться; ты имя не забудь мое произнести, как в лес войдешь. Заслышав звук лишь имени, все пчелы разлетаются, но ты не думай, что весь мед тебе достанется.

Еще одно скажу: за свитою следи — не смели чтоб коснуться ульев даже пальцем спутники твои. Пускай глазеют вдоволь, могут любоваться, а сотами мне преданные слуги будут заниматься. Они погрузят соты в лодки, и с лихвой, а вы уж повезете их домой. Но помни, о мальчишке был наш уговор, его на берегу оставишь, как взойдешь на борт. И берегись: коль попытаешься лукавить иль сбежать, мне оправданья не нужны — тогда тебе несдобровать».

Сказавши это, дэва во мраке растворился, а Дхона лишь с рассветом пробудился. А после первого намаза велел своим матросам в лес идти опять. «А Дуки здесь останется и будет ждать».

Узнав, что его бросят, мальчик восклицал: «О чача[136], я скажу начистоту все, что узнал». И, вытирая слезы дрожащими руками, сказал он: «Знаю, все идет, как ты задумал темными ночами. Ты думаешь, неведомо мне про твою сделку с дэва, злой ты человек? Ты собираешься уплыть домой, оставив тут меня навек».

«Да кто сказал тебе такую ерунду? — фальшиво Дхона рассмеялся. — Должно быть, выдумки болтавшего в бреду».

И вот, оставив Дуки готовить обед, Дхона повел своих людей в лес, там их встретило жужжащее чудо. Они перешептывались, изумлялись, но ни один не коснулся улья, пока не прозвучало имя дэва. При звуках имени все пчелы разлетелись вмиг стремглав, и войско демонов явилось, шторм подняв. Под имя повелителя они ворвались в лес, чтоб лодки Дхоны загрузить, чтоб тот скорей исчез.

Гордится Доккин Рай: «Гляди, о Дхона, как могуче мое войско; лишь час пройдет, а все суда твои будут загружены, не беспокойся». И повелел он демонам и призрачным го́но, да́йни, пиша́чам и всем ра́кшасам[137]. И упаковали они мед, и перенесли к кораблям, и погрузили, и управились одним часом. И когда все было закончено, Докхин Рай изрек: «Я слово сдержал, сделал дела свою половину. Лодки твои полны до краев, все до единой».

Дхона, выйдя к лодкам, увидел своими глазами: все они были полны и готовы плыть дальше речными путями. И тут вдруг дэва сказал: «Но есть лучшая плата: опорожни свои лодки и выбрось мед за борт. Грузом воска суда твои наполню, заветное желание твое исполню. Забудь про мед — сложи судьбу иначе, возьми воск, увидишь, он сделает тебя богаче».

И выбросил Дхона мед в реку, и потому река эта отныне известна как Мадху Кхали. И в том месте, где Дхона решил выбросить свой груз, соленые воды потекли душистой сладостью.

И настала пора для нового добра. «Послушай, что я говорю, — царь демонов изрек. — Когда продашь это, увидишь, что наша сделка пошла впрок, ты будешь жить как падишах, купаться будешь ты в деньгах. Но не забудь мне мальчика оставить, предупреждаю — нужен Дуки мне, не смей лукавить. И даже не пытайся спасти сиротку, не то я в Ганге утоплю тебя и твои лодки».

И с этими словами демон сгинул, а бедный Дуки меж тем готовил ужин, всеми покинут. Дрова сырыми были, вода в горшках никак не вскипала — и от тяжких трудов слеза к глазам его подступала. Произнес он имя тогда, и хоть голос заглушала тоска, Бон Биби услышала его издалека. В один миг пронеслась она над водами и обратилась к мальчику с такими словами: «Ты зачем меня звал? — говорит. — Чем тебе помогу?»

«Я в беде оказался, — он сказал. — И как быть, не пойму. Чача мне повелел приготовить еды, но огонь не горит, хворост сырой возле воды».

«Не тревожься, дитя, — успокоила добрым словом. — Пир устрою для тебя с помощью Господа Всеблагого».

Рукой повела над горшками и благословила во славу Повелителя всеми мирами. И такую силу благословению ее Творец дал, что горшки стали вмиг полны — там и рис, и саала́н[138]. «Не нужно нам ни огня, ни воды, гляди — у них будет вдоволь еды!»

Но Дуки бедный взмолился и за руку ее ухватился: «Дхона завтра уплывет отсюда, меня бросит на берегу. Мать земли, скажи, кого просить о защите смогу?»

«Дитя мое, — Бон Биби отвечала, — ты не бойся этого демона для начала. Не в силах погубить тебя тварь косматая, не устоять ему перед клинком моего брата».

Тут Бон Биби Дуки оставила, улыбнувшись, а вскоре и Дхона из своего похода вернулся. «Скажи, где наш ужин, Дуки? Куда ты девал его, кривые твои руки?»

«Все здесь, чачаджи, — Дуки отвечает. — Гляди, вас дожидается, вовсю благоухает».

Дхона со спутниками руки омыли, расселись, ждут, чтобы им за трапезой служили. Подают им еду столь сладостную, и вкусы эти для них внове, что многие усомнились — а кто же ее приготовил? Разве может простой человек, если он не факир, приготовить такой божественный пир? Принялись они вполголоса гадать — а не вмешалась ли тут этих земель мать? «Мальчишке самому не найти пути, коль оказался в беде, — может, сама Бон Биби приложила руку к его судьбе?»

Так эти люди сидели, беседуя в меркнущем свете, пока день не угас и не настал ночи час. Улеглись они в своих лодках, предались безмятежным снам, но бедному Дуки сон запрещен был, харам[139]. От тревоги и страха он глаз не сомкнул, от отчаянья даже всплакнул. «Уплывут они завтра, тут гадай — не гадай, а я стану шикар[140] для демона Доккин Рай».

Час за часом оплакивал он горестную свою судьбу, так и не уснул на том страшном берегу. Поутру Дхона скомандовал: «Пора отплывать». Шесть лодок отплыли, а одна осталась на месте стоять.

«Чего вы ждете? — Дхона спросил. — Давайте в путь». — «Нет дров, чтобы готовить по пути, — отвечают. — Нужно набрать еще чего-нибудь».

Дхона к Дуки повернулся и говорит: «Ступай принеси им чего-нибудь, что горит».

«О, чачаджи, — Дуки взмолился, — на берег сейчас не хочу уходить. Вон сколько людей желают тебе угодить. Ты выбрать любого бы мог и послать. К чему же меня нужно вечно терзать?»

«Ты плыл в моей лодке, — отвечал Дхона. — И досыта ел, но в просьбе моей отказать ты посмел? И прямо в лицо, не стесняясь, мне бросил, мол, лучше другие пусть дров вам приносят. От слов этих дерзких мне больно и горько, как и от того, кто слова произносит».

«Чачаджи, — Дуки сказал, — тебе решать. О твоем договоре с дэва сумел я прознать. Я знаю, он хочет, чтобы ты меня здесь оставил, демону обед предоставил. А пока демон в обличье тигра будет меня пожирать, ты вернешься домой богатым, найдешь в деревне мою мать. „Что я мог поделать? — скажешь ты. — Тигра не одолеть. Я лишь хотел спасти его от нищеты“. Когда ты впервые в наш дом явился, какую красивую сказку выдумать умудрился, мать на уговоры твои поддалась, единственного сына отдала. Сейчас ты священный обет нарушаешь — на берег меня отсылаешь, а сам поскорей уплываешь. Когда же весть о гибели моей до матери дойдет, мать горя не переживет, закроет лицо руками и захлебнется слезами».

«Ты хитрец, — сказал Дхона, — искусный лжец. Заставить тебя подчиниться надо еще исхитриться. Знал бы пользу свою, ты бы слушал меня, но покориться мне должен, ибо я капитан корабля. Бунтовщикам на моей лодке не место, не потерплю твоих истерик — все равно придется сойти на берег».

«И за этим лишь ты привез меня сюда? Знал, что я умру, а ты будешь богат, силен, и совесть твоя чиста. Тогда к чему столько брани и клеветы, столько оскорблений? Если тигр схватит меня, что тебе до этих страшных видений? А теперь, чача, салам, припадаю к твоим стопам, — сказал Дуки. — Покажи, куда идти».

Дхона палец поднял и на лес указал. Дуки пошел в ту сторону, не разбирая пути, и горечь разливалась в его груди. Через ил речной он брел, но тоску в сердце так и не поборол.

В тишине своего сердца Дхона заговорил: «Слушай, Доккин Рай: вот я Дуки тебе подарил. За ошибки прошлого, дэва, прошу, меня прости. Я умываю руки, теперь все в воле Бон Биби».

Лодки отплыли, и при виде их бегства мальчик от горя не мог двинуться с места. Демон же издалека Дуки увидал и кровожадно возликовал. Долго он вожделел этой добычи, в мгновение ока принял облик тигра, который ему привычен. «О, как давно я плоти человечьей не находил, каким же блаженством этот Дхона меня наградил».

На дальнем илистом берегу Дуки заметил зверя. «Этот тигр — демон, а я стану его пиршеством». Бедняга глазам своим верил.

Подняв голову, тигр выгнул громадную спину, щеки парусами надулись, когда он бросился к несчастному вдовы сыну. Мальчик затрепетал и при виде жуткого зрелища воззвал: «О, Ма, Бон Биби, избавь меня от такой судьбы. Где же ты, о Мать? Почему тебя нигде не видать? Если ты не явишься наконец, тогда бедному Дуки конец».

С этими словами на устах Дуки рухнул без чувств, весь в слезах. Но далеко-далеко Бон Биби услышала вопль отчаяния из своей земли.

«Я слышу детский крик, — сказала она Шаху Джонголи. — Демон убьет его, брат. Поспешим же быстрее, ибо он многолик. Желания демона вышли из берегов, подобны приливу его аппетиты — что за напасть. Мы не можем позволить, чтобы мальчик сгинул в этой гигантской пасти».

В мгновение ока они перенеслись на дальний берег.

Бон Биби увидела, как Дуки рухнул недвижимо, и с нежностью на колени к себе его положила. Тело его лежало, пылью и прахом покрытое, а мать мира силилась разбудить дитя свое убитое. Потом Шах Джонголи на колени рядом опустился и жизнь в Дуки вдохнул, исм-аль-азам[141], чудо свершилось.

Разгневанная Бон Биби Шаху Джонголи повелела: «Пора нам демона проучить, слишком долго я терпела. Брат, покарай его без пощады, дабы сердце его наполнилось ужасом навеки, чтоб помыслить не смел больше о человеке».

Призвав свое войско, Шах Джонголи ринулся в бой, в глазах его гневный пылал огонь. Он руку воздел и тигру нанес удар, тыльной стороной обратив ладонь. Такой могучей силы был удар, что демон пошатнулся и в панике бежал. В царство смерти бежал, далеко на юг, со всех ног побежал, так велик был его испуг.

Дочитав до конца, Пия перебралась к середине лодки, и вскоре, как она и предполагала, Фокир присел рядом. Руками он держался за планшир, и она положила ладонь ему на запястье.

— Спой, — попросила она. — Бон Биби — Дуки — Доккин Рай. Спой.

Фокир на мгновение заколебался, прежде чем уступить ее просьбе. Запрокинув голову, он запел, и внезапно язык и музыка окружили ее, они текли, подобно реке, и все обрело смысл; она понимала все. Хотя голос принадлежал Фокиру, смысл явился через Канаи, и в глубине души Пия знала, что всегда будет разрываться между одним и другим.

Пия перевернула последний лист в стопке страниц, исписанных Канаи, и увидела сзади постскриптум.

И на случай, если вы задумаетесь о ценности этого, вот что сказал Рильке: