Уютно устроившись в кабинете Нирмола, Канаи забыл про ужин. Он увлеченно читал, когда генератор во дворе отключился и погас свет. Канаи помнил, что где-то в кабинете была керосиновая лампа, и принялся искать ее в темноте, когда услышал шаги за дверью.

— Канаи-бабу?

Мойна, со свечой в руках.

— Вам нужны спички? — спросила она. — Я пришла забрать посуду и увидела, что вы еще не ужинали.

— Я как раз собирался спуститься, — сказал Канаи. — Только искал керосиновую лампу.

— Вот она.

Мойна подошла к лампе, откинула стеклянный колпак. Она попыталась поджечь фитиль, но рука соскользнула, и лампа вместе со свечой упала на пол. Стекло разлетелось вдребезги, и кабинет мгновенно наполнился едким запахом керосина.

Свеча укатилась в угол, и хотя пламя погасло, Канаи увидел, что фитиль еще тлеет.

— Быстрее! — Он бросился к свече. — Надо притушить фитиль, не то керосин вспыхнет и все тут сгорит.

Он схватил свечку, стиснул тлеющий фитиль пальцами.

— Все в порядке — погас. Нужно только собрать осколки.

— Я уберу, Канаи-бабу.

— Будет быстрее, если сделаем это вдвоем. — Опустившись на колени рядом с ней, Канаи принялся осторожно собирать руками осколки на полу.

— Почему ваш ужин остыл, Канаи-бабу? — спросила Мойна. — Почему вы не поели?

— Был занят, готовился к завтрашнему дню, — ответил Канаи. — Ты же знаешь, что мы завтра рано утром отплываем? Я тоже еду.

— Да, я слыхала. И рада, что вы поедете, Канаи-бабу.

— Почему? — удивился Канаи. — Ты устала носить мне еду?

— Нет, не в этом дело.

— А что тогда?

— Я просто рада, что вы будете с ними, Канаи-бабу, что они будут не одни.

— Кто?

— Эти двое. — Внезапно голос ее стал очень серьезным.

— Ты имеешь в виду, Фокир и Пия?

— А кто же еще, Канаи-бабу? Мне стало так спокойно, когда я услышала, что вы собираетесь с ними. У меня появилась надежда, что вы поговорите с ним.

— С Фокиром? Поговорю о чем?

— О ней, американке. Может, вы могли бы объяснить ему, что она тут всего на несколько дней — что она скоро уедет.

— Но он и так знает, разве нет?

Канаи слышал, как шуршит в темноте ее сари, когда она потуже заматывает его на теле.

— Было бы неплохо услышать это от вас, Канаи-бабу. Кто знает, чего он там ждет — особенно после того, как она дает ему такие деньги? Может, вы и с ней поговорите — просто растолкуете, что она доведет его до беды, если из-за нее он позабудет себя.

— Но почему я, Мойна? — удивился Канаи. — Что я-то могу сказать?

— Канаи-бабу, никто, кроме вас, не знает, как разговаривать с ними обоими — и с ней, и с ним. Именно вы стоите между ними — все, что они скажут друг другу, будет проходить через ваши уши и ваши уста. Без вас они не узнают, что на уме у другого. Их слова будут в ваших руках, и вы можете придать им любой смысл, какой пожелаете.

— Я не понимаю, Мойна, — нахмурился Канаи. — О чем это ты толкуешь? Чего ты на самом деле боишься?

— Она женщина, Канаи-бабу, — голос Мойны упал до шепота, — а он мужчина.

— Я тоже мужчина, Мойна, — сердито отозвался Канаи. — Если бы она выбирала между мной и Фокиром, кого, по-твоему, она выбрала бы?

Мойна помедлила и ответила уклончиво:

— Кто я такая, чтобы судить, что у нее на сердце, Канаи-бабу?

Ее сомнения подстрекнули Канаи:

— А ты, Мойна? Кого бы выбрала ты?

— Что вы такое спрашиваете, Канаи-бабу? — тихо произнесла Мойна. — Фокир — мой муж.

— Но ты такая умная, способная девушка, Мойна, — настаивал Канаи. — Почему бы тебе не забыть о Фокире? Неужели ты не понимаешь, что пока ты с ним, тебе никогда ничего не добиться?

— Он отец моего сына, Канаи-бабу. Я не могу отвернуться от него. Если я это сделаю, что станет с ним?

— Ты права, Мойна, он и вправду твой муж. Так почему же ты не можешь сама поговорить с ним? Почему ты хочешь, чтобы я это сделал вместо тебя?

— Именно потому, что он мой муж, я и не могу поговорить с ним, Канаи-бабу. Только чужой человек может облечь подобные мысли в слова.

— Почему это чужому человеку должно быть легче, чем тебе?

— Потому что слова — они как дуновение ветра, Канаи-бабу. Когда ветер дует на воду, мы видим рябь и волны, но сама река остается под ними, невидимая и неслышимая. Нельзя подуть на поверхность воды снизу, Канаи-бабу. Только тот, кто снаружи, может сделать это, кто-то вроде вас.

— Слова, может, и дуновение ветра, Мойна, — улыбнулся Канаи, — но ты пользуешься ими очень красиво. — Он встал на ноги и подошел к столу. — Скажи, Мойна, ты никогда не задумывалась, каково это — быть с другим мужчиной? Тебе никогда не было любопытно?

Он произнес это небрежным, игривым тоном, и на этот раз ему удалось ее задеть.

Мойна разгневанно вскочила на ноги.

— Канаи-бабу, вы ведь просто смеетесь надо мной, да? Хотите, чтобы я ответила да, а потом расхохочетесь мне в лицо. Всем расскажете, что я сказала. Я, может, и деревенская девчонка, Канаи-бабу, но я не такая дурочка, чтобы отвечать на подобные вопросы. Я понимаю, что с каждой женщиной, что попадается на вашем пути, вы играете в такие игры.

Удар попал в цель, и Канаи вздрогнул.

— Не сердись, Мойна, — сказал он. — Я не имел в виду ничего дурного.

Он услышал, как зашуршало ее сари, когда она открывала дверь. А потом, из темноты, она проговорила:

— Канаи-бабу, надеюсь, у вас все сложится с американкой. Так будет лучше для всех нас.