Снаружи бушевала буря, и речи не шло о том, чтобы попытаться вернуться на Лусибари той ночью.

— Саар, — вздохнул наконец Хорен, — думаю, нам придется сегодня спать здесь, на полу у Кушум.

— Тебе решать, Хорен, — сказал я. — Я сделаю, как ты скажешь.

Кушум сварила рис и приготовила несколько маленьких рыбешек, которых поймал Фокир. Мы поели, а потом Кушум постелила циновки для нас с Хореном в одном конце комнаты, а сама с Фокиром ушла спать в дальний угол. Ночью, когда шторм стих, я услышал, как дверь отворилась, и понял, что это Хорен пошел взглянуть, в порядке ли его лодка. Я провалился в беспокойный лихорадочный сон, беспрерывно ворочаясь.

— Саар, — услышал я голос Кушум, хотя лица ее не видел в темноте, — с вами все в порядке?

— Да, — отозвался я. — Все хорошо. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что вы кричали во сне.

Я почувствовал, как ее ладонь погладила мой лоб, и слезы навернулись на глаза.

— Просто ночные страхи старика, — выдавил я. — Но сейчас все нормально. Ступай к сыну. Засыпай.

Проснувшись утром, я обнаружил, что, как часто бывает после бури, на небе ни облачка. Остров и река были залиты ярким солнечным светом. Выйдя из хижины Кушум, я увидел рядом и другие постройки. Пройдя чуть дальше, заметил еще и еще дома, разбросанные по расчищенным полям. Там были хижины, лачуги и хибары, сооруженные из обычных для страны отлива материалов — ил, солома и бамбук, — однако здесь прослеживался некий порядок, жилища были расположены не случайным образом.

Чего я ожидал? Просто беспорядочной толпы людей, может, даже немытых, сгрудившихся в кучу? В конце концов, именно это и предполагает слово «беженцы». Но то, что я увидел, разительно отличалось от картины, которую я себе представлял. Повсюду проложены дорожки, бад — этот гарант островной жизни — был расширен, маленькие земельные наделы огорожены заборами, рыболовные сети развешаны на просушку. Мужчины и женщины сидели возле своих хижин, чинили сети и снаряжали лески для крабов кусочками наживки и косточек.

Какое трудолюбие! Какое усердие! А ведь прошло всего несколько недель с тех пор, как они прибыли сюда.

Вглядываясь в эти картины, я ощущал прилив странного пьянящего волнения, и вдруг меня осенило — я вижу рождение чего-то нового, чего-то доселе невиданного. Вот так, подумал я, чувствовал себя, наверное, Дэниэл Гамильтон, когда стоял на палубе своего судна и смотрел, как вырубают мангровые заросли на островах. Но между тем, что происходило на Моричджапи, и тем, что сделал Гамильтон, имелось одно существенное различие: здесь это не было проектом одного человека. Эта мечта была мечтой тех самых людей, которые пытались воплотить ее в реальность.

Я не мог сдвинуться с места. Я застыл на все еще мокрой тропинке, опираясь на свой зонт, а ветер трепал мою помятую дхоти. Я чувствовал, как что-то меняется внутри меня. Поразительно, как я, стареющий непрактичный книжник, директор школы, дожил до того, чтобы увидеть это — эксперимент, задуманный не теми, кто имеет образование и власть, но ровно теми, кто их лишен!

Я чувствовал, как сама жизнь наполняет мои вены. Отбросив зонтик, я запрокинул голову, открываясь ветру и солнцу. Как будто за ночь я отбросил прочь пустоту, которую так долго держал в руках.

В величайшем возбуждении я вернулся к дверям Кушум.

— Что случилось, Саар? — встревоженно спросила она. — Почему ваша одежда запачкана, а лицо покраснело? Где вы оставили свой зонт?

— Это все неважно, — нетерпеливо перебил я. — Скажи, кто здесь главный? Какой-то комитет? Есть какие-то руководители?

— Да, конечно. Но в чем дело?

— Я хочу встретиться с ними.

— Зачем, Саар?

— Потому что я хочу принять участие в том, что здесь происходит. Я хочу помочь.

— Саар, если вы этого желаете, кто я такая, чтобы возражать?

Остров, по ее словам, был разделен на кварталы. Люди, ответственные за каждый из кварталов, принимали решения и помогали организовать все необходимые мероприятия.

— Отведи меня к главе вашего квартала, — попросил я, и она проводила меня до дома неподалеку.

Главой квартала оказался деловитый энергичный мужчина — не романтичный мечтатель и не из тех, кто терпел бы посягательство на свое время, в его повадках я уловил эйфорическую сдержанность человека, который знает, что успех близок. Он, разумеется, был занят делом, но когда услышал, что я директор школы — хотя и выхожу вскоре на пенсию, — нашел время провести для меня экскурсию. Мы шли по свежерасчищенным дорожкам, и он показывал, что было сделано за те недели, что они тут находятся. Я был поражен не только тем, что они построили, но сколько внимания уделено созданию институтов. Они учредили собственное правительство и провели перепись населения — на острове уже сейчас жили около тридцати тысяч человек — и оставалось еще много свободного места. Остров разделили на пять зон, и каждой семье поселенцев выделили пять акров земли. Однако они вполне благоразумно признавали, что их затея не достигнет успеха, если не получит поддержку соседей с окрестных островов. Имея это в виду, они выделили четверть острова для людей из других районов страны отлива. Сотни семей ринулись сюда.

В финале нашего короткого тура я пожал руку своему гиду:

— Судьба на вашей стороне, товарищ.

Он улыбнулся:

— Но все же нам не справиться без помощи.

Сразу стало ясно, что он обдумывал разные варианты, чем я мог быть ему полезен. Это произвело на меня впечатление. Хороший знак, подумал я, что он направляет мысли в практическое русло.

— Я хочу помочь, — сказал я. — Скажите, что я могу сделать.

— Посмотрим, — ответил он. — В настоящий момент для нас важнее всего привлечь общественное мнение, надавить на правительство, чтобы нас оставили в покое. Они распространяют слухи, будто мы разрушаем это место; хотят, чтобы люди считали нас бандитами, силой захватившими этот остров. Нам нужно, чтобы люди знали, чем именно мы занимаемся и почему оказались здесь. Нам нужно рассказать миру обо всем, что мы сделали и чего достигли. Можете помочь нам в этом? У вас есть связи с прессой в Калькутте?

Я не осуждал его за такое ко мне отношение — мне казалось, он был прав, используя подобный подход.

— Было время, — виновато признался я, — когда я знал людей из прессы. Но сейчас уже нет.

— Тогда вы знаете кого-нибудь влиятельного? Полиция? Лесной департамент? Политики?

— Увы, нет. Никого.

— Тогда что вы можете для нас сделать? — с растущим раздражением вопросил он. — Чем можете быть полезны?

И вправду, какая от меня была польза? В этом мире есть люди, которые на самом деле полезны, которые ведут полезную жизнь. Нилима, к примеру. Но школьный учитель вроде меня?

— Есть только одна вещь на свете, которую я умею делать, — сказал я. — Учить.

— Учить? — Я видел, что он изо всех сил старается сдержать улыбку. — Чему вы могли бы учить здесь?

— Я мог бы рассказать вашим детям о месте, куда вы пришли, — о земле отлива. У меня есть время, скоро я выхожу на пенсию.

Он сразу потерял интерес ко мне.

— У наших детей нет времени на ерунду, — заявил он. — Большинство из них вынуждены помогать своим семьям добывать пропитание. — Потом, еще немного подумав, он добавил: — Однако, если вы сможете найти учеников, желающих учиться, с чего бы мне мешать вам? Ваше дело — учите всех, кого хотите.

Торжествующий, я вернулся к Кушум и рассказал ей о случившемся.

Откровенно встревоженная, она спросила:

— Но кого вы будете учить, Саар?

— Ну как — твоего сына, Фокира. Должны же быть и другие ребятишки вроде него. Разве нет? — Увидев сомнение на ее лице, я добавил, почти умоляюще: — Это не каждый день. Может, только по чуть-чуть, раз в неделю. Я буду приезжать с Лусибари.

— Но, Саар, Фокир не умеет ни читать, ни писать, как и многие из здешних детей. Чему вы будете учить их?

Я не задумывался над этим вопросом, но ответ явился мгновенно.

— Кушум, — сказал я, — я научу их мечтать.