В двадцати минутах от Колкаты поезд надолго застрял, и тут по счастливой случайности Пия получила возможность занять место у окна. Сначала она сидела в самой душной части вагона, у прохода, пристроив рюкзаки под ногами. Переместившись к окну, она увидела, что поезд остановился на станции под названием Чампаха́ти. Платформа плавно спускалась к кучке хижин, а дальше погружалась в болото, пенящееся серым илом. Вагон был битком, и Пия не сомневалась, что так и будет до самого Каннинга, ей было странно, что это и есть преддверие Шундарбун — джунгли из лачуг и хибар, жмущиеся к железнодорожным путям.

Тут Пия заметила разносчика чая, расхаживающего по платформе. Она просунула руку через прутья оконной решетки и помахала ему. Чай, продававшийся в ее родном Сиэтле, ее никогда не интересовал, но за десять дней, проведенных в Индии, у нее каким-то необъяснимым образом возникла тяга к многократно прокипяченному молочному напитку, который подавали здесь в глиняных чашках. В нем не было специй, и Пии он больше пришелся по вкусу, чем чай дома.

Она заплатила за чай и пыталась аккуратно просунуть чашку через решетку, когда мужчина, сидевший напротив, неожиданно перевернул страницу, толкнув ее руку. Пия успела среагировать, и чай выплеснулся за окно, но несколько капель все же угодило на бумаги соседа.

— О, простите ради бога!

Пии стало не по себе — уж если и обливать кого-то горячим чаем, то только не этого человека. Она обратила на него внимание еще на платформе в Колкате, отметила его самодовольный вид и то, как беззастенчиво он разглядывал окружающих, оценивая и явно определяя каждому его место. Позже она наблюдала, с какой высокомерной небрежностью он вытеснил пассажира с его места у окошка. Ей вспомнились некоторые колкатские родственники — они, похоже, тоже полагали, что им дарованы некие привилегии (в силу классового положения или образования?), что ради их комфорта любые мелкие жизненные препятствия и неудобства должны быть устранены.

— Вот. — Пия протянула ему пару салфеток. — Позвольте я вам помогу.

— Ничем тут не поможешь, — брюзгливо проворчал он. — Эти страницы все равно испорчены.

Она вздрогнула, когда он вдруг смял свои бумаги и швырнул их в окно.

— Надеюсь, там ничего важного, — пролепетала она.

— Ничего невосполнимого, просто ксерокопии.

Пия подумала, не указать ли, что это именно он толкнул ее под руку. Но лишь проговорила:

— Мне очень жаль, простите. Надеюсь, вы меня извините.

— А у меня есть выбор? — Тон его был скорее вызывающим, чем ироничным. — Разве в наше время у кого-то есть выбор при встрече с американцами?

Пия не испытывала никакого желания вступать в спор, потому проигнорировала вызов. Вместо этого она широко раскрыла глаза, изображая восторг, и выпалила:

— Но как вы догадались?

— О чем?

— Что я американка? Вы очень наблюдательны.

Кажется, это ему польстило. Он вальяжно откинулся на спинку сиденья.

— Я не угадал. Я знал.

— А откуда вы узнали? Дело в моем акценте?

— Да. Я редко ошибаюсь с акцентами. Я, видите ли, переводчик. И считаю, что мой слух настроен распознавать речевые нюансы.

— Да что вы? — Она улыбнулась, зубы ярко блеснули на фоне темного овала лица. — И сколько языков вы знаете?

— Шесть. Не считая диалектов.

— Ух ты! — Теперь ее восхищение было неподдельным. — Боюсь, английский — мой единственный язык. И я не стала бы утверждать, что владею им прекрасно.

Он недоуменно нахмурился:

— И при этом вы направляетесь в Каннинг?

— Да.

— Но, позвольте, если вы совсем не знаете ни бенгали, ни хинди, как вы намерены там ориентироваться?

— Поступлю так же, как обычно, — рассмеялась она. — Буду импровизировать. В любом случае, для моей работы разговоры особенно не нужны.

— И какова же ваша работа, осмелюсь поинтересоваться?

— Я цетолог. Это означает… — начала Пия почти виновато, намереваясь объяснить подробно, но он перебил.

— Я знаю, что это означает, — резко бросил он. — Нет нужды объяснять. Это означает, что вы изучаете морских млекопитающих, верно?

— Да, — кивнула она. — Вы отлично осведомлены. Объект моих исследований — морские млекопитающие: дельфины, киты, дюгони и прочие. Иногда мне приходится проводить целые дни на воде, где поболтать не с кем, — по крайней мере, ни с кем, говорящим по-английски.

— Так это ваша работа привела вас в Каннинг?

— Совершенно верно. Я надеюсь выхлопотать разрешение на изучение морских млекопитающих Шундарбун.

На этот раз он умолк. Впрочем, ненадолго.

— Я крайне удивлен, — произнес он. — Я даже не знал, что они там водятся.

— О да. Или, во всяком случае, водились. И очень много.

— Правда? А мы слышим только о тиграх и крокодилах.

— Знаю. Популяция китообразных словно исчезла в никуда. Никто не знает почему. Оттого что вымерли или оттого что их никто не изучает. Никогда не проводилось исследований такого рода.

— А отчего так?

— Может, потому что невозможно получить разрешение? В прошлом году туда отправилась целая команда. Они готовились много месяцев, переслали все нужные документы и прочее. Но даже не смогли выйти на воду. Их разрешения отозвали в последний момент.

— А вам должно повезти больше?

— Легче проскользнуть сквозь сеть, если ты сам по себе. — И после короткой паузы добавила с натянутой улыбкой: — Кроме того, у меня есть дядя в Калькутте, большая шишка в правительстве. Он поговорил с кем-то из Лесного департамента в Каннинге. Так что я пока скрестила пальцы.

— Понятно. — На него, похоже, произвели впечатление и ее откровенность, и ее предусмотрительность. — То есть у вас есть родственники в Калькутте?

— Да. Вообще-то я и сама там родилась, хотя родители уехали оттуда, когда мне исполнился всего год. — Она бросила на него испытующий взгляд, чуть приподняв бровь. — Я заметила, вы все время говорите «Калькутта». Как мой отец.

Канаи кивком признал ее замечание.

— Вы правы, мне следует быть внимательнее, но переименование произошло так недавно, что я порой путаюсь. Стараюсь использовать «Калькутта» для прошлого, а «Колката» для настоящего, но время от времени сбиваюсь. Особенно когда говорю по-английски. — Он улыбнулся и протянул руку: — Мне следует представиться: Канаи Датт.

— Пияли Рой, но все зовут меня просто Пия.

Его определенно удивило ее бенгальское имя, незнание языка явно создало у него впечатление, что ее семейные корни относятся к какой-то другой части Индии.

— У вас бенгальское имя, — вопросительно приподнял он бровь в свою очередь. — И вы не знаете бангла?

— Это не совсем моя вина, — торопливо ответила Пия, как будто защищаясь. — Я выросла в Сиэтле. А из Индии уехала совсем ребенком и не имела возможности освоить язык.

— По такой логике я, выросший в Калькутте, не должен бы говорить на английском.

— Кроме того, мне совсем не даются языки… — Она не стала продолжать, оставив фразу незаконченной, а потом сменила тему: — А что привело в Каннинг вас, господин Датт?

— Канаи — зовите меня Канаи.

— Ка-най.

Он поспешил поправить, когда она запнулась с произношением:

— Произносите как будто в рифму с Гавайи.

— Кана́и?

— Да, правильно. И, отвечая на ваш вопрос — я еду проведать тетушку.

— Она живет в Каннинге?

— Нет. Она живет в месте под названием Лусибари. Это довольно далеко от Каннинга.

— А где именно? — Пия расстегнула молнию на кармашке рюкзака и вытащила карту. — Покажите. Вот здесь.

Канаи расправил карту и принялся водить пальцем по извилистым линиям каналов и проток.

— Каннинг — это конечная станция Шундарбун, а Лусибари — самый дальний из обитаемых островов. Это вверх по реке, нужно миновать Аннпур, Джеймспур и Эмилибари. И вот он — Луси-бари.

Пия наморщила лоб, вглядываясь в карту.

— Какие странные названия.

— Вы удивитесь, сколько мест в Шундарбун имеют названия английского происхождения. Лусибари означает просто «Дом Люси».

— «Дом Люси»? — изумленно вскинула голову Пия. — От имени Люси?

— Да. — Глаза Канаи блеснули. — Вы должны побывать там. И я расскажу вам, откуда взялось это название.

— Это приглашение? — улыбнулась Пия.

— Безусловно. Приезжайте. Я вас приглашаю. Ваше общество облегчит бремя моего изгнания.

Пия рассмеялась. Сначала она думала, что Канаи чересчур поглощен собой, но теперь склонна была проявить великодушие: она уловила проблеск иронии, из-за которой его эгоцентризм становился чуть более интересным, чем ей показалось вначале.

— Но как я вас найду? — спросила она. — И где искать?

— Просто приходите в больницу в Лусибари, — сказал Канаи. — И спросите Машиму. Вас отведут к моей тетушке, а она будет знать, где я.

— Машима? — удивилась Пия. — Но у меня тоже есть «Машима» — разве это не значит просто «тетушка»? Там ведь должно быть больше тетушек, чем одна, ваша тетя вряд ли может быть единственной?

— Если вы спросите в больнице Машиму, — ответил Канаи, — каждый поймет, кого вы имеете в виду. Видите ли, ее основала моя тетя, и она же возглавляет организацию, которая управляет больницей, — Фонд Бадабон. Тетушка видная фигура на острове, и все зовут ее Машима, хотя на самом деле ее зовут Нили́ма Боус. Они с мужем та еще парочка. Его люди всегда звали Саар — так же, как ее зовут Машима.

— Саар? А это что значит?

Канаи расхохотался.

— Это просто «сэр», как его произносят на бангла. Он был директором местной школы, поэтому все ученики звали его «сэр». Со временем люди забыли его настоящее имя — Нирмо́л Боус.

— Вы говорите о нем в прошедшем времени.

— Да. Он давно умер. — Однако, едва произнеся эти слова, Канаи скривился, словно отрицая их. — Но, по правде говоря, я не чувствую, что его больше нет на свете.

— В каком смысле?

— Потому что он восстал из пепла, дабы призвать меня к ответу, — улыбнулся Канаи. — Понимаете, перед смертью он оставил мне кое-какие бумаги. Долгие годы они считались потерянными, но теперь вновь объявились. Вот почему я туда еду — тетя хочет, чтобы я взглянул на них.

Уловив в голосе нотку сожаления, Пия осторожно заметила:

— Звучит так, словно вы не слишком туда стремитесь.

— Нет, если уж начистоту. Дел полно, а сейчас особенно напряженное время. Было нелегко выкроить неделю.

— То есть вы едете туда впервые? — удивилась Пия.

— Не совсем, меня уже однажды отправляли туда, много лет назад.

— Отправляли? Как это?

— В этой истории есть слова «временно исключен», — с улыбкой произнес Канаи. — Знаете такое?

— Нет. Пожалуй, нет.

— Было такое наказание для школьников, за плохое поведение. Их отправляли томиться в обществе деревенских жителей. Мальчишкой я придерживался мнения, что знаю обо всем гораздо больше, чем мои учителя. И вот однажды я публично унизил учителя, который имел несчастную привычку произносить слово «лев» не совсем внятно, так что звучало почти как «хлев». Мне тогда было лет десять. Одно потянуло за собой другое, и в итоге наставники убедили моих родителей на время забрать меня из школы. Меня отправили к тете и дяде, в Лусибари. — Канаи усмехнулся. — Это было очень давно, в семидесятом.

Поезд начал замедлять ход, внезапный гудок паровоза прервал Канаи. Выглянув в окно, он увидел желтую вывеску с надписью «Каннинг».

— Мы на месте. — Ему, кажется, было жаль, что беседа подошла к концу. Оторвав листок бумаги, Канаи написал несколько слов и сунул ей в руку: — Вот — это поможет запомнить, где меня искать.

Поезд остановился, и люди хлынули к дверям. Поднявшись на ноги, Пия забросила рюкзаки за спину.

— Может, мы еще встретимся.

— Надеюсь. — Он помахал на прощанье. — Будьте осторожны с людоедами.

— Берегите себя. До свидания.