Вернувшись в гостевой дом, Канаи обнаружил, что Мойна оставила для него обед в металлическом судке. Простая еда: рис, масу́р дал[62], картофельный чорчори́[63] с рыбьими хребтами и какие-то зеленые листья, которые он не смог опознать. И наконец, водянистый джхол[64] из крошечной, но вкусной рыбки под названием му́рола. Даже холодная, еда оказалась очень вкусной. Личный повар Канаи был родом из Лукнау, и дома, в Нью-Дели, его стол обычно был уставлен изысканными могольскими блюдами. Давно уже Канаи не пробовал простой бенгальской еды, и вкусы словно взрывались в его голове. К концу трапезы он объелся до головокружения.

Отложив столовые приборы, Канаи поднялся в кабинет Нирмола. Закрыв за собой дверь, придвинул стул к рабочему столу и раскрыл тетрадь.

Ты, Канаи, одним из последних видел Кушум в Лусибари в 1970-м. В тот год, накануне представления Бон Биби Джоху́рона́му, она исчезла, словно в воронке циклона. Никто не знал, куда она делась, она не оставила и следа. Тогда мы в последний раз слышали о Кушум и, откровенно говоря, очень мало задумывались о ее судьбе. К сожалению, в этих краях слишком часто случается так, что молодые люди и дети исчезают в больших городах, подобных историй так много, что за всеми не уследить.

Шли годы, приближалось время моего выхода на пенсию. Я солгал бы, отказавшись признать, что эта перспектива приводила меня в трепет. Почти тридцать лет я был директором, и школа, ученики, преподавание — все это стало моей жизнью. Без распорядка и школьного расписания что стало бы со мной? Я вспоминал дни хаоса, когда мир казался настолько безнадежно запутанным, что оставаться в постели представлялось наилучшим выходом. Неужели меня вновь настигнет это состояние? Можешь представить мое уныние.

Подлинная трагедия размеренной жизни заключается в том, что ее непозволительная роскошь становится очевидной, когда уже слишком поздно. Годами я говорил Нилиме, что пишу в своем кабинете. Она радовалась за меня, ей вовсе не доставляло удовольствия, что она пользуется таким почетом и уважением в мире, а я вроде бы нет. Она хотела, чтобы я стал знаменит как тот, кем она считала меня, — писатель, поэт. Но правда состоит в том, что за всю свою жизнь в Лусибари я не написал ни единого слова; более того, я забросил и другое привычное удовольствие — чтение. Сожаление и раскаяние преследовали меня по этим поводам, по мере того как приближался день выхода на пенсию. Однажды я поехал в Калькутту и обшарил все любимые книжные магазины и развалы — только чтобы осознать, что больше не могу позволить себе покупать книги. Я вернулся в Лусибари с единственным новым томом — «Путешествия» Бернье, той книгой, которую ты так любезно купил для меня.

По мере приближения последнего школьного дня становилось все более очевидным, что другие преподаватели с нетерпением ждут моей отставки, — нет, полагаю, не по злобе, но лишь от желания увидеть, что принесет будущее. Человек, проработавший на одной должности тридцать лет, становится чем-то вроде плесени на стене — все жаждут увидеть, как она пожухнет в ярком свете нового дня.

По мере распространения слуха о моей грядущей отставке я начал получать приглашения посетить школы на других островах. В прошлом я, вероятно, отклонил бы их, но сейчас вспомнил изречение Поэта — «Остановиться значит быть нигде» — и с радостью принимал. Одно такое приглашение поступило от старого знакомого из Кумирма́ри, расположенного довольно далеко отсюда, поездка туда предполагает несколько пересадок на пароме. И я решился.

Наступило утро, и так совпало, что Нилима была в отъезде по делам своего фонда. Предоставленный сам себе, я слишком долго копался, упаковывая джхола[65], которую намеревался взять с собой. Положил одну книжку, потом другую — в конце концов, путешествие предстояло не короткое, нужно было много чего почитать. В процессе я упустил из виду очень многое — расписание паромов, сколько времени занимает путь до пристани и тому подобное. Достаточно сказать, что я опоздал на первую пересадку, а это означало, что и все остальные тоже упущу.

В отчаянии я сидел на бад, когда внезапно в подплывающей лодке заметил знакомого. Много лет я не видел Хорена Наскора, но сразу узнал его коренастую фигуру и прищуренный взгляд. С ним был какой-то подросток, и я решил, что это, должно быть, его старший сын.

Я поспешил вниз с дамбы, окликая их:

— Хорен! Хорен! Подожди!

Когда я поравнялся с ними, он изумленно сказал:

— Саар? Это вы? Я привез к вам своего сына — он хочет поступить в вашу школу.

Я положил ладонь на плечо мальчика:

— Я позабочусь, чтобы он непременно поступил. Но в ответ ты должен кое-что сделать для меня.

— Да, Саар. Что именно?

— Хорен, мне нужно в Кумирмари. Можешь отвезти меня?

— Что же, Саар, да. Для вас что угодно. Садитесь.

Он хлопнул сына по плечу и велел ему самостоятельно добираться до дома. Затем мы, не оглядываясь, отплыли в направлении Кумирмари.

Уже на воде меня осенило, что прошло очень много времени с тех пор, как я сидел в такой но́уко[66], как у Хорена. В последние годы, если мне нужно было уехать с Лусибари — а это случалось довольно редко, — я обычно плыл на пароме и бха́тбо́ти[67]. Отсюда, из лодки, знакомый пейзаж приобретал иной облик, как будто я видел его по-новому. Под тенью зонта я раскрыл одну из книг, которые взял с собой, — томик «Путешествий» Бернье — и, словно по волшебству, страницы открылись на повествовании о его путешествии по стране приливов.

Вскоре Хорен спросил:

— Саар, что вы читаете? Там есть разные истории? Почему бы вам не рассказать их и мне, впереди у нас долгий путь.

— Хорошо, — сказал я. — Слушай.

Эту книгу написал христианский священник, рассказывал я, француз, который приехал в Индию в 1665 году. В те времена в наших краях еще свежи были воспоминания о Чайта́нья Ма́хапрабху́[68], а император Аурангзе́б[69] восседал на троне Моголов. Священника звали Франсуа Бернье, и он был из «шомпродай»[70] иезуитов. С ним было два лоцмана-португальца и внушительная свита слуг. В первый же день в мангровых лесах их одолел голод. Хотя у них и была с собой еда, путешественники опасались высаживаться на берег, чтобы приготовить ее. Они наслушались рассказов о кровожадности местных тигров и хотели принять все возможные меры предосторожности. Потому нашли подходящий песчаный берег и приготовили рыбу и пару цыплят. Пообедав, иезуит со своими спутниками отплыли вновь и гребли, пока не стемнело. Тогда они завели свои лодки в «укромную протоку» и встали на якорь подальше от берега, где, считали они, будут в безопасности от нападения хищников. Но все же приняли дополнительные меры предосторожности, установив дежурство на ночь, и это оказалось большой удачей для священника. Когда пришла его очередь дежурить, ему выпала честь стать свидетелем поистине удивительного зрелища: радуги при свете луны.

— О! — воскликнул Хорен. — Я знаю, где это случилось, они, должно быть, оказались в Гхе́рафи́толе.

— Чепуха, Хорен, — сказал я. — Откуда тебе знать? Это все произошло больше трехсот лет назад.

— Но я тоже это видел, — возразил Хорен. — И все именно так, как вы описываете, — протока рядом с большой рекой. Это единственное место, где можно увидеть лунную радугу, она появляется, когда туман и полнолуние. Но не отвлекайтесь, Саар. Продолжайте рассказ.

— На третий день Бернье со спутниками обнаружили, что заблудились. Они блуждали по рекам и протокам и приходили во все большее смятение, думая, что навеки застряли в этом водном лабиринте. А потом вдруг произошло нечто поразительное. Вдалеке они увидели людей, работавших на песчаном берегу, и направились в ту сторону. Это местные рыбаки, предположили они, которые покажут путь. Но, добравшись до места, обнаружили, что эти люди — португальцы. Они добывали соль.

— Аа! — протяжно выдохнул Хорен. — Я знаю это место. Это по пути к Кедокхали. Там до сих пор люди иногда добывают соль. Мой чоотока́ка[71] однажды провел там ночь и всю ночь слышал странные голоса, которые произносили странные слова. Это, наверное, были призраки тех самых людей, которых они видели. Но не отвлекайтесь, Саар, — продолжайте.

— Четвертый день застал священника и его спутников по-прежнему в стране приливов, и вечером они опять отплыли в убежище протоки. А затем случилась «самая невероятная ночь». Во-первых, ветер стих, так что не шелохнулся ни один листик в лесу. Потом воздух вокруг лодки начал нагреваться, и вскоре стало так жарко, что священник с товарищами едва дышали. А потом внезапно мангровые заросли вокруг лодки как будто вспыхнули ярким пламенем и всю листву заполонили огромные рои светлячков. Насекомые парили столь причудливо, что создавалось впечатление, будто огонь танцует в корнях и ветвях мангровых деревьев. Это вызвало панику среди моряков, которые, как говорит иезуит, «не сомневались, что это скопище демонов».

— Но, Саар, — озадаченно посмотрел на меня Хорен, — почему они должны были сомневаться? А кто еще это мог быть?

— Не знаю, Хорен. Я просто пересказываю тебе, что сказал священник.

— Продолжайте, Саар, продолжайте.

— Следующая ночь был еще хуже — «чудовищна и ужасна», говорит священник. Внезапно разразилась страшная буря, которая загнала священника и его спутников в протоку. Они подвели лодку близко к берегу и, используя веревки, привязали к дереву. Но шторм бушевал с такой силой, что канаты не могли долго противостоять ветру. Вскоре они лопнули, и казалось неизбежным, что лодку вышвырнет из укрытия в бушующую мохону, где волны непременно разорвут корпус судна. Все это время «дождь лил, словно в лодку опрокидывали ведра воды», и «молния и гром были столь яркими и громкими и так близко над головой, что мы не надеялись пережить эту кошмарную ночь».

В этот момент «внезапным и необдуманным движением» священник и два португальских лоцмана ухватились за дерево и сплели руки с путаницей мангровых ветвей. Их руки стали живыми корнями, подобно корням дерева, давшего им убежище. Так они цеплялись за дерево «на протяжении двух часов, пока гроза бушевала с неослабевающей силой».

— Эй ре![72] — крикнул Хорен. — Они, должно быть, пересекли границу.

— Какую границу, Хорен?

— Вы же сказали, они заблудились, Саар?

— Да.

— Потому так все и вышло. Они по ошибке пересекли границу и оказались на одном из островов Доккина Рай. Когда попадаешь в такую бурю — которая налетает внезапно, из ниоткуда — знай, что это дело Доккина Рай и его демонов.

Потеряв терпение, я воскликнул:

— Хорен! Гроза — это атмосферное явление: у нее нет ни намерений, ни побуждений.

Я сказал это так резко, что он не стал спорить, хотя и не согласился.

— Ну, в этом вопросе, Саар, давайте каждый останется при своем мнении, и посмотрим, что покажет будущее.

Вот это человек, подумал я, которого Поэт наверняка узнал бы: «полон мышц и простоты».

Я слишком увлекся — прошли часы, чернила в моей ручке заканчиваются. Вот что бывает, когда не писал годами: каждый миг обретает поразительную ясность; мелочи становятся миром в микрокосме.

Кушум и Хорен оставили меня здесь с Фокиром. Они отправились проверить, верны ли слухи; действительно ли на Мориджапи готовится нападение, и если так, когда его ожидать.

Подумать только, сколько лет у меня было времени в достатке, и все же я не написал ни слова. А сейчас, словно какая-то неуместная, неправильного пола Шахерезада, я пытаюсь отсрочить наступление ночи восторженным беглым пером…