К счастью, Леонард последние три дня на территории монастыря не появлялся. А значит, можно было не думать о случившемся. И уж тем более не думать о том, как моё собственное тело отреагировало на этого мужчину.

С каждым днём оправдывать себя становилось всё сложнее.

Очень трудно убеждать себя в том, что ты шестидесятидевятилетняя старуха, когда в отражении на тебя смотрит молодая девушка в самом расцвете сил, которой едва ли больше двадцати пяти.

После нескольких дней внутренней борьбы я всё-таки признала очевидное.

Да. Леонард был прав. Я действительно трусиха.

Чтобы отвлечься от этих мыслей и не сойти с ума от переживаний за Эстер, я нашла самое логичное решение из возможных. Начала драить монастырь.

Когда не можешь решить глобальную проблему — реши хотя бы какую-нибудь.

Правда, сначала проблему пришлось найти.

Нашлась она довольно быстро. В виде чудовищной антисанитарии, царившей в монастыре.

Виола, разумеется, попыталась возмутиться.

— С тех пор как ты появилась, мы убираемся каждый день! — защищалась она. — Делаем влажную уборку! Каждую неделю протираем всё до блеска! А каждый месяц…

— Не заговаривай мне зубы, — перебила я. — Тряпку в руки и пошла.

Придерживаться классического принципа «меньше слов — больше дела» оказалось куда эффективнее.

И, как выяснилось позже, я абсолютно права.

После того как мы выдрали половики, перемыли окна, перебрали кладовые и даже залезли на чердак, потревожив паутину и всех пауков, которых Виола, кажется, знала чуть ли не поимённо, я окончательно убедилась: монастырь нуждался в генеральной уборке ещё лет десять назад.

Особенно впечатлили тряпки.

Я многозначительно подняла одну из них двумя пальцами. Когда-то она, вероятно, была белой. Сейчас же цвет можно было описать только как «безысходность».

— И это, по-твоему, чисто? — спросила я, демонстрируя Виоле кусок ткани.

— Ты просто придираешься, — буркнула девушка.

Я выразительно посмотрела на почти чёрную воду в ведре.

— Это уже не тряпка. Это биологическое оружие.

Виола фыркнула, но спорить не стала. Лишь закатила глаза, подхватила ведро с остатками воды и скрылась за поворотом.

Я же, удовлетворённо кивнув самой себе, еле волоча руки и ноги, вернулась в свою хижину и рухнула на кровать.

Завтра будет болеть всё. И послезавтра тоже.

Хотя боль, кажется, уже стала чем-то привычным.

После бессонных ночей, нервов и двадцатиминутного массажа сердца у меня до сих пор ныла каждая клеточка тела. Разумный человек принял бы верное решение и отдохнул. Но то разумный.

Чтобы не заниматься самобичеванием я поступила максимально мудро. Перестала обращать на это внимание.

Как и на мысли об Эстер и Леонарде. Психологи утверждают, что сублимация-работающий механизм. Вот только стоило остаться наедине со своими мыслями, без физической активности, как они снова вернулись к двум людям, которые занимали все мои мысли.

И если еще утром, я радовалось, что его нет, и можно позволить себе не смущаться несостоявшегося поцелуя, то сейчас его отсутствие откровенно раздражало.

За последние три дня не было ни слуху ни духу. Хоть бы толику информации.

Я вообще очень надеялась, что после такой уборки и физической нагрузки усну мгновенно, оставить тяжелые мысли на завтра. Но ошиблась. Сон не приходил. Как бы сильно я ни пыталась.

В какой-то момент я зло перевернулась на бок и попыталась натянуть одеяло, которое каким-то образом застряло подо мной.

Одеяло сопротивлялось. Я разозлилась, зарычала и пнула кровать ногой. Потом ещё и стукнула кулаком по матрасу, как обиженный ребёнок и резко села.

Именно в этот момент в дверь постучали.

— Да! — злобно рявкнула я.

Дверь медленно открылась. На пороге стоял Леонард.

— Где тебя черти носили?! — тут же выпалила я, вскакивая с кровати и направляясь к нему.

Он удивлённо приподнял брови.

— Вот это приветствие.

— А чего ты ждал? — вспыхнула я. — «О, милый, дорогой, я так скучала! Как ты себя чувствуешь? Не хочешь ли поужинать?»

Уголок его губ дёрнулся. Но я уже перебила сама себя:

— Что с Эстер?

Тут-то всё и изменилось.

Шутливое выражение исчезло с его лица мгновенно. В глазах появилась смесь усталости и… злости. Даже не злости, гнева. Он был настолько очевидным, что я невольно сделала шаг назад.

По спине пробежал холод.

Казалось, ещё немного, и Леонард Грейвис действительно кого-нибудь убьёт.