Я проснулась от того, что тело просто само вынырнуло из сна, без привычной тяжести. Сознание включилось сразу, чётко, будто кто-то одним движением поднял рубильник. И первое, что я почувствовала, — лёгкость. Ничего не болело. Спина не ныла, шея не тянула, виски не сдавливало усталостью, в груди не было ни тяжести, ни знакомого тупого покалывания, которое в последние годы стало почти фоном жизни. Я лежала неподвижно, уставившись в темноту под потолком, и прислушивалась к себе с той профессиональной внимательностью, с какой раньше прислушивалась к дыханию пациентов после тяжёлой операции.

Сердце било ровно. Дыхание было глубоким и свободным. Тело под простым шерстяным одеялом казалось тёплым, сильным, отдохнувшим.

Молодость имеет свои преимущества. Организм, который ещё не прожил своё и не начал предъявлять счёт за каждый пропущенный сон, за каждую бессмысленную ночную смену, за каждый кофе вместо еды и каждое «потом отдохну». Я давно уже забыла, что можно проснуться и не чувствовать себя разобранной на детали. Каково это — просто открыть глаза и понять, что в тебе полно сил, что можешь подняться сразу, без осторожных движений и внутреннего торга с собственным телом.

Я потянулась, медленно, с удовольствием, позволяя мышцам расправиться. Под лопатками приятно потянуло, позвоночник отозвался лёгким хрустом, и я едва слышно выдохнула. Если уж судьба или чья-то злая шутка забросили меня в чужое тело, то у этого тела, по крайней мере, были свои преимущества. Молодая спина. Здоровое сердце. Гибкие суставы. Я бы, пожалуй, оценила этот бонус куда меньше, если бы не слишком хорошо знала, как это — жить в собственном теле, которое однажды начинает уставать раньше тебя и всё чаще отказывается выполнять то, чего от него требует разум.

Я села на кровати и на секунду замерла, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. В крошечное окно сочился тусклый синеватый свет.

Спустила ноги на пол. Доски оказались холодными, но чистыми. Поднялась легко, и на мгновение даже остановилась, привыкая к этому ощущению. Внутри всё отзывалось готовностью к движению.

Подойдя к тазику, я ополоснула лицо остатками прохладной воды и пригладила ладонями волосы, предварительно стянув повязку. В темноте сложно было понять, как именно я выгляжу, но сейчас это волновало меня в последнюю очередь.

В этот момент раздался щелчок и дверь открылась. На пороге стояла Виола, и в мягком свете лампы, которую она держала в руке, её лицо казалось ещё моложе, чем с утра. Любопытные глаза, тонкие губы, собранные в подобие осторожной вежливости.

— Добрый вечер, — сказала она тихо.

Я бросила быстрый взгляд в сторону окна, проверяя собственное ощущение времени.

— Добрый вечер, — отозвалась я и потянулась ещё раз, не скрывая, что только что проснулась. — Я могу выйти? — спросила, поднимаясь на ноги. — Или я всё ещё пленница?

Она тут же опустила взгляд.

— Ты не пленница, — ответила она после короткой паузы. — Просто так было безопаснее.

Я едва заметно усмехнулась.

— Ну да, конечно.

Спорить было бессмысленно. Любое принудительное «это для твоей же безопасности» остаётся принудительным, как его ни заворачивай. Но ругаться с девчонкой, которая явно не принимала решений, я не видела смысла.

— Настоятельница готова с тобой поговорить, — добавила Виола. — Если ты не против, пойдём.

Против я, может, и была, но выбор мне, как обычно, предлагали весьма условный. Поэтому я молча кивнула, подошла к двери и первой вышла в ночь, заставив её на секунду отступить в сторону.

Снаружи оказалось холоднее, чем я ожидала. Воздух обволакивал лицо влажной прохладой, от которой окончательно прояснилась голова. Небо затянуло тучами, и редкие звёзды едва пробивались сквозь серую пелену. Света было мало. Настолько мало, что дорога под ногами угадывалась больше по бледным пятнам гравия, чем по-настоящему виднелась. Где-то далеко потрескивали ветви, из темноты леса тянуло сыростью и землёй, а в стороне основного дома горел единственный фонарь, и его тусклое жёлтое пятно только сильнее подчёркивало окружающую тьму.

Я шла следом за Виолой, стараясь не оступиться на неровной тропинке. Дом по мере приближения выглядел всё массивнее. Днём, наверное, его можно было бы разглядеть лучше, но даже ночью было видно, что здание старое. Пережившее многое, с потемневшим камнем, неровными линиями пристроек, узкими окнами верхних этажей и широкими, почти хозяйственными окнами на первом. В нём не было дворянской претензии или монастырской торжественности.

Мы вошли через боковую дверь. Просторный коридор первого этажа утопал в полумраке. Несколько дверей, тяжёлые шкафы вдоль стен, узкая лестница наверх.

Виола шла уверенно. Мы поднялись на второй этаж, потом на третий. Лестницы поскрипывали, под подошвами мягко шуршали старые дорожки. За одной из дверей кто-то кашлянул. За другой, кажется, негромко разговаривали.

На третьем этаже девушка свернула в северное крыло, если я правильно определила направление по тому, как менялся ветер у окон. Она остановилась у двери в самом конце коридора, коротко постучала и, получив разрешение, открыла её передо мной.

— Проходи.

Я вошла первой.

Комната была большой и гораздо светлее, чем я коридоры. На тяжёлом письменном столе горели две лампы, ещё одна стояла у стены, так что тени были мягкими и не скрывали лица. За столом сидела наставница Виолы. У окна, на стуле с высокой спинкой находилась третья. Та, что в карете всё время молчала. Она сидела боком, глядя наружу, и, казалось, происходящее её не интересовало вовсе.

Какая интересная игра.

— Присаживайся, — сказала женщина за столом.

Я не стала спорить и села на стул напротив. Виола осталась у двери.

Несколько секунд никто не говорил. Меня изучали, взвешивали, прикидывали, чего от меня ждать. Я отвечала тем же.

— Ты понимаешь, куда попала? — спросила она наконец.

— Пока не очень, — честно ответила я.

— Тогда начнём с главного. Тебя назвали ведьмой. И, судя по тому, что произошло, ты уже поняла, чем это грозит.

— Тем, что меня хотят красиво и публично убить, — спокойно сказала я. — Да, эту часть я уловила.

Она кивнула, принимая мой тон.

— Почему, по-твоему, тебя назвали ведьмой?

Я на секунду перевела взгляд на лампу, будто собираясь с мыслями, хотя ответ знала прекрасно.

— Видимо, потому что я умею лечить, — сказала я. — Или хотя бы пытаюсь это делать так, чтобы пациент не умер от действий тех, кто должен был его спасать.

Краем глаза заметила, что Виола дрогнула. Женщина за столом осталась невозмутима.

— Объясни.

— Я умею держать в руках скальпель, — ответила я, глядя прямо на неё. — Знаю, когда нужно остановить кровотечение, а когда не лезть в организм с ножом. Понимаю, что если у человека проблемы с дыханием, его не нужно истязать кровопусканием до полуобморока и давить ему на грудную клетку просто потому, что кому-то когда-то показалось это хорошей идеей.

На последних словах сидящая у окна женщина едва заметно усмехнулась, не оборачиваясь. Я отметила это и продолжила спокойно:

— Если кратко, меня назвали ведьмой потому, что я умею думать и знаю немного больше, чем принято считать допустимым для женщины.

Наставница помолчала, потом спросила уже мягче:

— Проблема не в том, что ты знаешь, а в том, что ты об этом говоришь. Сожгут тебя именно за это.

Прямолинейность этой женщины мне определенно нравилась.

— Уже поняла, — ответила я. — Все потому что женщина должна быть глупой.

Она сцепила пальцы перед собой.

— Все с точностью наоборот. В нашем мире женщинам запрещено лечить. А это значит, что она должна быть достаточно умной, чтобы никому не показывать свои знания.

Я откинулась на спинку стула и несколько секунд смотрела на неё молча. Внутри не дрогнуло почти ничего. Удивление? Нет. Скорее мрачное узнавание. История человечества, каким бы ни был мир, с болезненной настойчивостью повторяет одни и те же глупости. Вопрос только в том, с кем приходится бороться в этот раз.

— Запрещено на каком основании? — спросила я.

— На основании решения гильдии и утверждённого закона. Женщина не имеет права заниматься медициной. Не имеет права учиться этому, преподавать, исследовать, практиковать. Она не допускается в учебные заведения. Не получает разрешения. Не сдает экзамены. Не может вступить в гильдию. Всё, что ей дозволено, — ухаживать за домашними, подавать воду, полотенца, бинты первой необходимости и молиться.

Я невольно хмыкнула.

— Молитва, конечно, очень полезна при сепсисе.

Виола, кажется, едва удержалась, чтобы не улыбнуться. Наставница же спокойно продолжила:

— Любая женщина, замеченная за лечением, вызывает подозрение. Если она сумела сделать то, что не смогли официальные лекари, подозрение усиливается. Если при этом люди начинают говорить, что она «видит болезнь», «чувствует кровь», «знает, как спасти», её называют ведьмой. А ведьма в законе стоит рядом с еретиком.

— То есть любая компетентность, выходящая за пределы кухонных советов, здесь приравнивается к колдовству, — подытожила я.

— По сути, да.

— Удобно. Если специалист неудобен, его можно просто объявить нечистым.

Она не отвела взгляда.

— Именно поэтому нас и пришлось прятать.

Я поймала это «нас» и чуть склонила голову.

— Нас?

На этот раз ответила не она, а женщина у окна.

— Ты не настолько особенная, чтобы мир изобрёл отдельный способ расправы исключительно для тебя.

Голос у неё оказался низкий, спокойный и совсем не ленивый, как можно было бы подумать по её позе. Я медленно повернулась к ней. Она наконец оторвалась от окна и посмотрела прямо на меня. Лицо у неё было красивое, но не мягкое. Одна из тех женщин, что невозможно забыть не из-за красоты, а из-за силы, которая в нём читается.

— Значит, не я первая, — сказала я.

— И точно не последняя, — ответила она.

Наставница за столом продолжила, будто передавая ход разговора обратно себе:

— Мы были против того, что наши попытки помочь близким называли ересью. Против того, что женщин судят за знания, опыт и желание не дать ребёнку умереть от жара, мужчине — от заражения, женщине — от родов. Нас называли по-разному. Знахарки. Ведьмы. Отравительницы. Иногда — просто сумасшедшие. Но итог почти всегда один и тот же.

— Костёр? — выдвинула предположение.

— Костёр, — подтвердила она.

Я несколько секунд молчала. С точки зрения исторических документов, ничего нового. Старинный, проверенный способ. Сначала связать руки, потом обвинить в беспомощности.

— Забавно, — произнесла я наконец. — Первые, кто лечил в любой семье, всегда были женщины. Сидел у постели ребёнка, варил отвары, промывал раны, принимал роды, пытался понять, какая трава снижает жар, а какая останавливает кровь. Но стоило превратить знание в ремесло и ремесло в власть, как оказалось, что женщины внезапно ничего не понимают.

Наставница чуть приподняла брови, а та, что стояла у окна, снова едва заметно улыбнулась.

— Ты быстро схватываешь, — сказала она.

— Просто история любит повторяться, даже если меняются названия государств и фасоны платьев.

Несколько секунд в комнате стояла тишина. Потом я перевела взгляд с одной на другую и задала вопрос, который с самого начала жёг мне язык:

— Вы меня спасли. Но зачем-то заперли. Почему?

Наставница медленно выдохнула.

— Мы не знали, кто ты, — ответила она. — И не знаем до конца до сих пор. Женщина, которую Леонард Грейвис не убил на месте, — это уже повод задуматься.

— Он и не собирался меня убивать там же, — сказала я, вспоминая его взгляд в камере. — Ему нужны были ответы.

— Обычно он не ищет ответов там, где закон требует действовать, — возразила наставница.

Я чуть повела плечом.

— Может, решил поиграть. Мужчины любят охоту.

— Это не касается Леонарда Грейвиса, — снова вмешалась женщина у окна. Теперь она уже не смотрела наружу. Весь её интерес был направлен на меня. — Он не из тех, кто получает удовольствие от преследования. Но всегда доводит начатое до конца. Если он пришёл за человеком, человек либо оказывается в его руках, либо умирает по дороге.

— Прекрасная характеристика, — сухо заметила я. — Люблю целеустремленных людей. В особенности мужчин. Вот только сейчас это больше минус, чем плюс. Поэтому вытекающий вопрос — какие у меня шансы?

Наставница открыла рот, но я уже поднялась и перевела взгляд на женщину у окна.

— Если всё так, как вы говорите, — произнесла я, не отводя глаз, — если по моему следу идёт человек, который не бросает дела на полпути, тогда хотелось бы получить ответ от опытного лидера.

Я намеренно не договорила, давай им додумать, что от меня не укрылась маленькая игра с подменный ответственным, которую они разыграли. Женщина улыбнулась и выдала.

— Ты умна.

Она подошла ближе, не торопясь, и остановилась так, чтобы свет лампы лёг на её лицо целиком. Безмятежность исчезла. Передо мной стояла не усталая наблюдательница и не случайная соратница, а человек,

— Тогда задавай, — сказала она.

— Какие у меня шансы выжить, если за мной пущен столь опасный, как вы говорите, следопыт?

— Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы ты выжила, — сказала она. — Но всё остальное будет зависеть от твоей полезности.

Я чуть приподняла бровь.

— Полезности?

— Да.

— Это звучит как очень вежливая форма шантажа.

— Это и есть шантаж, — спокойно ответила она. — Только честный. У нас нет ни лишних ресурсов, ни времени, ни причин спасать тех, кто не способен принести пользы в ответ. Мы не гильдия, не церковь и уж точно, не государство. Мы не можем позволить себе роскошь прикрывать красивыми словами то, что оплачивается жизнями.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается интерес и уважение.

— Вы какая-то оппозиция? — спросила я. — Тайный орден? Подполье? Или кружок недовольных, которым надоело смотреть, как мужчины играют в медицину?

Уголок её губ дрогнул.

— Тайный орден, — сказала она без тени пафоса. — Мы тайно занимаемся тем, что спасаем чужие жизни, пока гильдия плодит законы и решает, кому жить, а кому умирать. Мы вытаскиваем тех, кого удобнее было бы похоронить. В основном женщин и детей. Иногда мужчин, если их смерть кому-то выгодна. Иногда тех, кого уже приговорили только за то, что они оказались неудобны.

— И всех этих людей вы потом тоже запираете в комнатах, чтобы они оценили заботу? — не удержалась я.

— Нет. Мы никого не держим, но и себя в обиду не даем.

Я слегка склонила голову, признавая логику.

— Значит, у меня есть выбор? — уточнила я.

— Есть, — сказала она. — Быть полезной или остаться одной.

— Иными словами, умереть.

— Мы никого не убиваем, — произнесла она ровно. — Но в твоём случае оставаться одной — почти то же самое. Если по твоему следу идёт Грейвис, без нас твои шансы сокращаются до неприличия быстро. Он лучший инквизитор государства.

Я перевела взгляд на наставницу, потом на Виолу. Младшая старалась выглядеть спокойной, но глаза у неё выдавали всё: и тревогу, и надежду, и почти детское желание, чтобы я согласилась.

— Допустим, — сказала я медленно. — Допустим, я вам верю. Что дальше?

— Дальше ты расскажешь нам всё, что знаешь, — ответила лидер. — О себе, о том, как лечишь. Откуда у тебя эти знания. Почему вела себя так, будто всю жизнь работала с умирающими. Почему спорила с инквизитором, будто не понимаешь, чем это для тебя закончится. И почему он, чёрт его подери, не убил тебя сразу.

На последних словах в её голосе впервые мелькнула эмоция — настойчивое недоумение.

— А если ответы вам не понравятся? — спросила я.

— Тогда у нас возникнет новая проблема, — сказала наставница.

— Которую мы тоже будем решать, — добавила лидер.

Не смогла сдержать усмешки. Честность, как ни странно, убеждала лучше всего.

Я медленно опустилась обратно на стул.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда давайте и правда без красивых формулировок. Вы спасаете тех, кого эта ваша система готова сжечь. Я умею лечить, а потому для системы опасна. Вы хотите понять, можно ли использовать меня и не приведу ли я к вам инквизицию.

— Да, — спокойно сказала лидер.

— И если я окажусь вам полезной, вы меня не выдадите.

— Да.

— А если нет?

Она чуть пожала плечами.

— Тебе придётся искать другой способ выжить.

Кивнула, принимая ответ.

— Тогда начнём с простого, — сказала я. — Меня зовут Дель.

Это было не совсем правдой, но и не ложью. Скорее временной уступкой собственному растерянному сознанию. Анна Власова больше не существовала здесь ни для кого, кроме меня. Аделина Рейнгард — существовала слишком официально и не принадлежала мне. Дель была чем-то промежуточным. Тем, за что можно было пока ухватиться.

— Хорошо, Дель, — произнесла лидер, будто пробуя имя на слух. — А теперь расскажи мне, как ты поняла, что человек, которого ты пыталась спасти, умирал не от того, что думали лекари гильдии.

Я посмотрела на неё и почувствовала знакомое, почти профессиональное спокойствие. Вот это я умела. Это было моё. Болезни, симптомы, выводы, клиническая логика — тот остров твёрдой земли, который не исчезает, даже если вокруг рушится целый мир.

Вот только мне придется рассказать то, что я сама еще не до конца поняла.