Мы выходим из подъезда.

Воздух пахнет дождём и чем-то ещё — будто город выдохнул после долгого напряжения.

Петров молча идёт рядом. Шагаю в такт с ним, и мне становится хорошо от этого молчания и тишины.

Всё внутри ещё гудит — от его прикосновений, от правды, от поцелуев, от невозможности вернуть прежнюю дистанцию.

Но город живёт своей жизнью — машины, свет фонарей, где-то музыка из открытого окна. И всё кажется чуть реальнее, чем было раньше.

— Куда идём? — спрашиваю, чтобы хоть как-то разрядить атмосферу. — В любую сторону, где не нужно объяснять, кто мы, — отвечает он. — Значит, в сторону людей. — Да. В сторону нормальности.

Мы идём вдоль проспекта, потом сворачиваем в тихий переулок. Под ногами шуршат листья.

Иногда он что-то рассказывает — об учителе, о том, как они попробовали убрать нашу связь и чуть не спалили лабораторию. Иногда смеётся сам над собой. И с каждой шуткой напряжение уходит, как дым.

— А ты… — немного сбиваюсь, и он улыбается. — Ты ведь не всегда жил в Москве? — Нет, я из Самары. Но то была совсем другая жизнь. Я тогда верил, что мир можно выучить по формулам. — А потом выяснил, что нет? — Потом выяснил, что формулы проще людей.

Он говорит это с таким усталым теплом, что я почти вижу того Виктора Петрова — не мага, не игрока, а человека, который просто устал спасать всех подряд.

Подходим к круглосуточной столовой на углу. Жёлтый цвет вывески, запах супа, официантка с пучком на голове — словно мы попали в старое фото. — Я не ел с утра, — признаётся он. — Пообедаем без изысков? — Если закажешь борщ, я перестану воспринимать тебя как хищника, — отвечаю. — Сметану брать? — Обязательно. Это проверка на человечность.

Он смеётся, и от этого смеха у меня внутри что-то оттаивает — будто после долгой зимы впервые открыли окно.

Пока он выбирает, смотрю, как лампа отражается в его торчащих в разные стороны волосах. И вдруг понимаю: вот она, та самая «химия». Не в поцелуях, не в спорах, не в магии — а в том, что рядом с ним можно молчать и не бояться быть собой.

Он возвращается с подносом. — На всякий случай взял чай, вдруг кофе опять слишком честный. — Осторожный человек, — усмехаюсь я. — Наученный, — кивает он и садится.

И вот уже мы смеёмся, спорим о том, кто из нас больше драматизирует, и впервые за долгое время мне не хочется защищаться. Может, потому что и он не прячется тоже.

Петров ест с видом человека, пережившего все мыслимые и немыслимые корпоративные банкеты — теперь ему всё вкусно.

— И тебе правда нравится? — Очень, — кивает он. — В этом есть честность. — О да, борщ всегда честный, — иронично соглашаюсь я. — Без фильтров, без позолоты. Как мы сегодня.

Он улыбается уголком губ. Кажется, сегодня единственный день, когда он выглядит не как глава холдинга, а просто как человек, который наконец-то дышит.

— Расскажи, как ты понял, что маг? — прошу я.

И он рассказывает. Про Кассиана, про то, как однажды тот решил наказать его магией — а он вдруг понял, что может сопротивляться. Почувствовал, как внутри что-то оживает и защищает от боли. И с тех пор просто делал вид, что магия действует, чтобы не выдать себя.

— Играл жертву, — говорю я. — И всё ради стратегии? — Ради выживания, — пожимает он плечами. — Иногда это одно и то же.

Смотрю на него и думаю, что этот человек — смесь льда и огня. И почему-то именно это сочетание греет.

И я рассказываю ему про бабушку Ольгу, про истории, что она поведала о прабабке Дарье.

Виктор слушает молча. Не перебивает, только пальцем проводит по краю стакана с чаем, как будто пытается на нём нарисовать обережные знаки.

— А у тебя в роду маги были? Он качает головой. — Не знаю. Я из детдома. Родителей не помню.

В груди неприятно щёлкает, как ложка о дно чашки.

— Значит, теперь будут, — говорю я. — Я свожу тебя к своим. Мамы там две, папа один. Зато еды хватит на всю Москву. Он тихо смеётся: — Это угроза или приглашение? — Комбо.

Мы выходим из столовой, гуляем. Долго и со вкусом. Осень вокруг — мягкая, как шерстяной свитер, в котором удобно дышать.

Через час оказываемся в кофейне «Третье дыхание» — той самой, где Денис когда-то проходил собеседование. Бариста узнаёт меня, улыбается, просит передать привет Денису.

— И давно ты знакома с Денисом? — спрашивает Петров, делая вид, что изучает витрину с десертами. — Оу... Очень, очень давно, столько не живут. — Сколько? — Шесть лет. — Столько не живут? — он смеётся. — Да, для дружбы это прилично. — И почему он тебе так дорог? — Потому что он честный. — А я — нет?

Я смотрю на него поверх чашки. — Ты — другой. Ты честный даже тогда, когда хочешь соврать.

Он смеётся. — И всё же, — говорит. — Что есть у него, чего нет у меня? — Может, лёгкость. Он умеет не усложнять. — А я усложняю? — Постоянно. Даже когда просто ешь борщ.

Он улыбается, и я чувствую — внутри становится как-то очень тепло и приятно.

Потом идём в парк Горького. Листья шуршат под ногами, воздух пахнет яблоками и началом чего-то хорошего. Мы швыряемся листьями, смеёмся, как два подростка, и вдруг оказываемся под огромным клёном. Он смотрит прямо, я — на небо.

— Видишь, листья падают, как звёзды, — говорю я. — Можно загадывать желания. — Я загадал одно. — Какое? — Чтобы ты всегда была рядом.

И он целует. Без пафоса, без пауз, просто так — как будто это всегда было неизбежно.

Мы заходим ещё в несколько кофеен. Я дразню его, что это теперь официальная командировка, «контроль точек продаж». Он отмахивается, но пьёт кофе с видом инспектора, на совесть.

Радует, что нас никто не узнаёт. В джинсах и рубашке он похож на обычного студента, может, слегка уставшего от философии.