Порт Монтрёй-сюр-Мер.

Тёплый октябрь стоял над побережьем Франкии редкой милостью. Мягкий ветер с Ла-Манша едва тревожил сонное море, а в порту Монтрёй-сюр-Мер суда лениво покачивались на зеркальной зыби, точно боясь нарушить хрупкое равновесие этого краткого затишья. Сверкая свежей смолой, над пристанью возвышалась громада «Морского волка» — нефа, чьё чрево уже поглотило пятьдесят закованных в сталь воинов и их верных боевых коней.

Костяк команды составляли угрюмые, надёжные фризы, чьему морскому чутью капитан вверял свою жизнь охотнее, чем молитвам. Впрочем, не обошлось и без спешных замен в последний час перед отливом. Прежний кок бесследно растворился в портовых переулках, словно призрак, а двое корабельных нашли свою погибель в бесславной пьяной резне в местном трактире, пав от ножей случайных собутыльников.

На их место спешно приняли новых людей, чьи лица ещё не примелькались в море, но капитан лишь крепче сжимал рукоять меча: в его ремесле шторм в сердцах людей был куда привычнее, чем буря в океане. Он знал, на что идёт, и верил, что эта пузатая дубовая крепость выдержит любое испытание.

Над водой тянулся запах соли, мокрой древесины и смолы. Пронзительные крики чаек вплетались в гомон портового люда, что спешно катал пузатые бочки и громоздил окованные сундуки в чрево мощной нефы, замершей в ожидании перехода к берегам Дувра.

Гуго де Понтье замер у кромки причала, плотнее кутаясь в тяжёлые складки плаща от свежего дыхания Ла-Манша. Рядом с ним, точно изваяние из сурового гранита, высился Эдвард; лицо его было сосредоточенным, а взгляд уже мерил раствы грядущего пути.

— Итак, — промолвил Гуго, придерживая тяжёлым камнем край пергамента, расстеленного на дубовой бочке, — от стен Монтрёя ваш лежит к Дувру. Коли небо одарит благосклонностью и попутным ветром, переход сей отнимет менее двух зорь. Будем уповать, что дыхание моря переменится и более ничто не задержит ваш бег.

Он поднял взор на мачты нефы, где тяжёлые паруса нетерпеливо вздрагивали, ловя первые порывы холодного воздуха.

— Откладывать путь далее невозможно, — произнёс Эдвард, и голос его стал суров, как гранит береговых утесов. — Срок, данный королём, тает, точно мартовский снег под солнцем. Каждая минута промедления здесь — это лишний камень в стену, которую возводит вокруг моего дома предатель.

— Впрочем, сие малое промедление пошло во благо леди Мойре, — заметил Гуго, — ныне она кажется куда более полной сил и здоровья, нежели в тот час, когда впервые переступила порог моего замка, изнурённая долгой дорогой.

Граф де Понтье выпрямился, и в его глазах отразилось холодное золото октябрьского солнца.

— Пусть же крепость этих стен пребудет с вами и на палубе «Морского волка».

— Истинно так, мой друг, — кивнул Эдвард, и голос его прозвучал твёрдо. — Из Дувра мы устремимся к Стаффорду, под защиту стен моего тестя, элдормена Этельвирда.

Он медленно провёл огрубевшим пальцем по линии, что змеилась через земли Мерсии, прорезая сердце острова.

— А оттуда до родной Камбрии останется лишь малый шаг, если дороги будут милостивы и свободны от засад. Да и до Гэллоуэя от Стаффорда — рукой подать.

Гуго поднял на него внимательный взгляд.

— Ты уверен, что мормэр Гэллоуэя ждёт свою дочь и примет Мойру без колебаний?

— Он её отец, — ответил Эдвард твёрдо. — И если кто способен защитить её именем и мечом — так это он.

Гуго кивнул.

— Тогда следует упредить обоих: и мормэра в его туманных пределах, и элдормена Этельвирда в Стаффорде. Пусть сталь их будет остра, а люди — в сёдлах.

— Мною уже начертаны два послания, — отозвался Эдвард, и голос его был глух, точно удары прибоя о сваи причала. — Одно устремится в Гэллоуэй, другое — к дубовым вратам Стаффорда.

Он на мгновение замер, вглядываясь в серую пелену горизонта, где небо венчалось с морем.

— Там, под сенью Стаффорда, Мойра обретёт защиту под рукой своего отца. А я… — в его интонации прорезался скрежет вынимаемого из ножен клинка, — я призову силы тестя и устремлюсь в Камбрию, к родному Пенриту. Стены моего дома стеснены осадой. Мэри и мой наследник ныне в тени великой беды.

Гуго, не мигая, всмотрелся в суровый лик побратима, запечатлевая в памяти эту решимость.

— Тебе предстоит сойтись лицом к лицу с иудой, Эдвард. С тем, кто делил с тобой хлеб, прежде чем вложить в руку врага твои цепи.

— Я выстою, — тихим эхом отозвался тот, и в этой тишине было больше клятвы, чем в криках целого войска. — То мой долг перед предками и живыми.

Ветер, потяжелевший от сырости, неистово рванул плащ Гуго, точно пытаясь удержать путников на берегу.

— Ты вступаешь в пределы, где всякий союз зыбок, а верность — лишь слово, брошенное на алтарь корысти, — предостерег граф Понтье. — Этельвирд — муж осмотрительный, чья мудрость сродни осторожности лиса. Он не станет бездумно обнажать меч ради чужих распрей, пока не увидит в том нужды для своего рода.

— Он не ради распрей, — возразил Эдвард. — Он ради крови своей дочери и внука. Мы с ним всегда ладили. Более того, это он заключил брачный договор с моим покойным отцом. Просто судьбе было угодно, что мы с Мэри полюбим друг друга.

Гуго усмехнулся едва приметно, и в этой скупой улыбке опытного воина промелькнула тень печали от расставания с другом.

— Тогда пусть сам Господь станет вашим попутным ветром, — промолвил он, осеняя побратима крестным знамением.

В этот миг на дубовых сходнях корабля возникла Мойра. Бледное золото октябрьского солнца мягко коснулось её лика, но в глубине глаз всё ещё таилась неуютная тревога долгих, исполненных лишений лун. Эдвард шагнул ей навстречу, и доски палубы отозвались глухим стоном под его тяжёлой поступью.

— Путь наш не будет устлан шёлком, — тихо произнёс он, ловя её ладонь. — Но под крепкими сводами Стаффорда ты обретешь покой и защиту. А оттуда, под надёжной рукой твоего отца, уже направитесь в родные пределы.

Она безмолвно кивнула, но во взоре её застыл невысказанный вопрос:

— А ты? Что станется с тобой, Эдвард?

— Моя тропа ведёт в Пенрит, — в голосе его прорезался рокот надвигающейся бури. — Я разобью кольцо осады, вырву Мэри и сына из когтей беды. И… — он на миг замер, вглядываясь в седую даль горизонта, где небо сливалось с бездной. — Не «если», Мойра, но когда тебе потребуется мощь моего меча или верность моего дома… только позови. Я приду, даже если само море встанет на моём пути.

Прощание побратимов и тихие слова надежды, которыми обменивались Эдвард и Мойра, были столь искренни, что друзья не заметили притаившейся поблизости угрозы. Возле бочек и снастей, в густой тени причальных столбов, замерли несколько корабельных. Они не занимались делом, а алчно ловили каждое слово, что слетало с губ прощающихся, точно стервятники, выжидающие свою долю. Их лица, скрытые капюшонами из грубой шерсти, оставались бесстрастными, но уши были остры, как кинжалы.

Наконец, последние обеты были произнесены. Эдвард и Мойра поднялись по крутым сходням на борт, и нефа, вздрогнув всем своим грузным телом, приготовилась к отплытию.

На исходе часа, когда отлив уже начал властно тянуть тяжёлый киль «Морского волка» в открытую хлябь, а корабельные готовились отдать концы и гребцы заняли свои места, на палубу в последний миг бесшумными тенями заскочили трое.

Они заняли места тех несчастных, чья жизнь оборвалась в бесчестной кабацкой резне, но в их движениях не было и следа небрежности или хмельной расслабленности. То были тени Хокона — люди, чьи души были выжжены ледяным дыханием севера, а помыслы черны и тягучи, как смола в пазах корабельной обшивки.

Они не смотрели на берег с тоской и не поминали святых перед долгим путем. В их тяжёлых взглядах, обращённых на спину Эдварда, читался лишь холодный расчёт хищников, проникших в самое сердце доверившейся им крепости. Они не пели фризских песен и не молились. Эти новобранцы влились в экипаж, точно капля яда в кубок вина, незаметно и смертоносно. Пока нефа тяжело переваливалась через прибрежные валы, тени Хокона затаились в трюмах, среди храпа коней и лязга стали, выжидая мига, когда морская соль и морской туман станут их верными союзниками в грядущих делах.

Колокол в порту ударил к отплытию.

Нефа медленно отошла от причала. Монтрёй остался позади, его серые стены растворялись в утренней дымке.

Впереди лежал Дувр — белые скалы Англии, затем дороги Мерсии, замок в Стаффорде, и дальше — суровые земли Гэллоуэя и Камбрии. У каждого из путников была своя тропа, и лишь незримая пряха-судьба неустанно ткала единый ковёр, переплетая их жизни разными нитями.

Октябрь всё ещё дарил обманчивое тепло, но в самом дыхании осени уже сквозило беспокойство. Воздух сделался прозрачен и остр, предвещая неизбежное. И каждый на борту «Морского волка» чувствовал: это мирное, пронзительно-синее небо — лишь краткий миг затишья перед великой бурей, что уже наливается свинцом и яростью на далеком севере.

Замок Мак Гилле-Бригте.

Амлайб Мак Гилле-Бригте коленопреклонённо замер в полумраке замковой капеллы, где запах ладана смешался с сырым дыханием морского прилива. Пламя свечей трепетало, бросая неверные блики на суровый лик распятия, и в такт этому дрожанию губы мормэра беззвучно шептали молитву о здравии той, чьё имя он боялся произносить вслух, дабы не спугнуть призрачную надежду.

Тишину святилища нарушил не звон колокола, а едва слышный шелест шагов по каменным плитам. Тень отделилась от колонны и замерла за спиной владыки Гэллоуэя.

— Милорд, — раздался вкрадчивый шёпот тайного гонца, пропахшего дорожной пылью и солью Дувра. — Провидение услышало ваши стенания прежде, чем догорела эта свеча.

Амлайб не обернулся, но плечи его, облечённые в тяжёлый бархат, вздрогнули. Из рук вестника на холодный мрамор упал свиток, скреплённый печатью, в которой мормэр узнал герб лорда Пенрита. С лихорадочной поспешностью, не подобающей его сану, он сломал воск.

Глаза его жадно пили строки, написанные твёрдой рукой лорда Эдварда Корвида. С каждым словом морщины на челе старца разглаживались, точно бушующее море, усмиренное божьим глаголом:

«Мормэру Амлайбу Мак Гилле-Бригте, владыке Гэллоуэя

Милорд,

Пишет вам Эдвард Корвид, верный зять элдормена Этельвирда Мерсийского.

Принимая на себя смелость нарушить ваше уединение, я спешу прежде всего поднести вашему сердцу тот бальзам, в коем оно, без сомнения, нуждалось долгие луны: ваша дочь, сиятельная леди Мойра, жива, здрава и пребывает ныне под сенью самой надёжной защиты. Волею Провидения, коему угодно было смилостивиться над нами, и благодаря доблести верных клинков, она благополучно миновала коварные бездны и коснулась стопами белых скал Дувра.

В сей час наш кортеж держит путь к дубовым вратам замка элдормена Этельвирда в Стаффорде. Там, в чертогах моего тестя, леди Мойра пребудет в совершенном покое и безопасности, окружённая заботой, коей достойны её имя, вплоть до того мгновения, когда ваша отцовская рука вновь коснется её плеча.

Сознавая священное и неоспоримое право родителя узреть свое чадо, я почтительно молю вас, милорд, не медля ни часа, направить коней к Стаффорду. Ибо в нынешние лукавые времена лишь безопасные стены старой крепости могут стать достойным подмостком для вашего воссоединения.

Век наш суров и полон коварства; посему я полагаю благоразумным соединить вашу вековую мудрость с мощью наших общих союзников прежде, нежели слепой рок или чья-то злая воля принудят нас к поспешным деяниям. Ваше прибытие станет не только исцелением для души леди Мойры, но и неколебимой опорой для чести наших домов.

Да хранит вас Господь в добром здравии и да укрепит он подковы ваших коней на каменистых тропах.

С глубочайшим почтением и преданностью,

Эдвард Корвид, лорд Пенрита.

Да запечатлеет сии строки сияние истины.

Писано в Дувре, двенадцатого дня октября, в год девятьсот восемьдесят седьмой от Рождества Христова».

Амлайб поднял взор к распятию, и в глазах его, привыкших к суровости битв, блеснула влага. Господь не просто сохранил его дитя — Он вернул её из небытия руками того, кого, как слышал Амлайб, уже числили среди мёртвых.

— Этельвирд... Стаффорд... — прошептал мормэр, сжимая пергамент так, будто в нём билось само сердце Мойры. — Значит, нити сплетаются в узел, который не разрубить ни мечом, ни изменой.

Он резко поднялся, и его плащ, подобно крылу огромного ворона, взметнулся в воздухе.

— Юэн! Коней к рассвету! Мои отряды привести в готовность! Мы выступаем на юг, в Мерсию. И пусть дьявол встанет на пути у того, кто попытается замедлить мой бег к Стаффорду!

Стаффорд Бур.

В солярии стаффордского донжона, где осеннее солнце скупо золотило дубовые панели, воцарилась тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием элдормена Этельвирда. Старик стоял у окна, сжимая в узловатых пальцах пергамент, и в глазах его, обычно холодных, как лёд Мерсии, вскипала буря.

«Досточтимому элдормену Этельвирду,

владыке Стаффорда и земель Мерсийских

Милорд и почтенный отец!

Пишет вам Эдвард Корвид, лорд Пенрита, чьё имя, без сомнения, уже поминалось в заупокойных молитвах, но чей дух, милостью Всевышнего, отринул объятия смерти.

Прежде всего спешу уведомить вас, что я жив и вновь обрёл твёрдую почву под ногами. Мне удалось сокрушить оковы данского плена, в кои я был ввергнут не столько вражеской силой, сколько чёрным вероломством. Путь мой из небытия был долог и тернист, однако Провидение, ведущее праведников сквозь тьму, не оставило меня в пучине.

Переправившись через бурный Ла-Манш с верным отрядом, коим наделил меня мой благородный побратим — граф Гуго де Понтье, — я коснулся берегов Дувра и ныне устремляю свой бег к вашим стопам в Стаффорд. Считаю своим первым долгом предстать пред ваши очи, дабы в сей грозный час заручиться вашей мудростью и отеческим напутствием.

Под моим покровительством следует леди Мойра, дочь мормэра Амлайба Мак Гилле-Бригте. Она спасена и пребывает под надёжной сенью моих мечей. Я уже направил весть её родителю, и вскоре стены Стаффорда должны будут принять и его, дабы он мог принять дочь из моих рук. Прошу вас, милорд, оказать им приём, достойный блеска их имён и древности их крови.

Едва лишь дела леди Мойры будут устроены, я намерен, не теряя ни часа, выступить в Камбрию, к родному Пенриту. Сердце моё обливается кровью, ибо замок мой стеснен осадой, а супруга моя, ваша дражайшая дочь Мэри, и мой наследник Ричард томятся в смертной опасности. Я принёс нерушимый обет: войти в ворота своего дома победителем. Другого мне не дано.

С величайшим прискорбием должен открыть вам горькую истину: виновником моего пленения стал тот, кого я числил в первых друзьях. Вулфгар предал меня, отворив путь врагу и поправ священную клятву верности. Сие злодеяние я намерен взвесить на весах чести и закона, и горе тому, чья чаша окажется легче моей праведной ярости.

Молю вас принять меня в Стаффорде и стать мне опорой в сии лихие дни. Наш союз скреплён не только чернилами, но кровью и брачными узами, и я уповаю, что вдвоём мы воздвигнем неприступный щит в защиту чести нашего дома.

Да хранит Господь ваши седины и да укрепит Он камни ваших твердынь.

С глубочайшим почтением и сыновней преданностью,

Эдвард Корвид, лорд Пенрита.

Писано в Дувре, двенадцатого дня октября, в год девятьсот восемьдесят седьмой от Рождества Христова.»

— Жив! — Громовой возглас вырвался из его груди, в котором смешались ликование и яростное облегчение. — Клянусь мечами предков, этот упрямец Эдвард обманул саму смерть!

Но радость мгновенно сменилась багровым приливом гнева, когда взор его скользнул по строкам о предательстве.

— Вулфгар, пёс шелудивый! — Этельвирд с такой силой ударил кулаком по столу, что кубки жалобно звякнули. — Вкушать хлеб с его стола и отдать врагу… Этой подлости не отмоет вся вода моря Ирландии. А наш молодой король, этот самонадеянный юнец! Окружил себя прихлебателями и льстецами, раздавая титулы иудам, покуда истинные воины гниют в кандалах. Он играет короной, точно ярмарочной безделкой, не чуя, как трон под ним подтачивает гниль!

Элдормен подошёл к высокому креслу и тяжело опустился в него, чувствуя, как сердце наполняется гордостью за свою плоть и кровь.

— Моя Мэри… — прошептал он с невольным восхищением. — Мудрее всех советников, твёрже любого камня. Весь двор оплакивал Эдварда, а она стояла на стенах Пенрита, как скала, не пуская в сердце ни сомнений, ни подлых женихов. Верность её — её щит. Она ведала то, чего не видели мы, старики.

Внезапно взгляд его стал острым и расчётливым, как у опытного лиса. Прибытие мормэра Гэллоуэя меняло весь расклад на шахматной доске Севера.

— Амлайб Мак Гилле-Бригте в моих стенах… — Этельвирд задумчиво коснулся седой бороды. — Этот союз пахнет не только миром, но и великой силой. Если наши дома сплетутся узлом, ни один тэн в Мерсии и ни один разбойник в Камбрии не посмеет поднять головы.

Он резко обернулся к застывшему в дверях слуге:

— Готовьте лучшие покои! Пусть вино льётся рекой, а очаги не гаснут. Мы встретим гостя из Гэллоуэя так, чтобы он забыл о своих туманах. И передайте гонцу: пусть летит в Пенрит. Скажите Мэри — хозяин возвращается, и гнев его будет страшен для его врагов!

Крепость Еллинг.

«Ярлу Хокону, владыке северных ветров и морских путей

Господин!

Склоняясь пред вашей волей, доносим о делах, творящихся в землях Франкии.

Ныне нет ни единой щели, дабы похитить женщину без лишнего шума и крови. Охрана её уподобилась железному кольцу: воины сменяют друг друга, не смыкая очей, а подступы к её покою и причалам стерегут столь ревностно, что даже мышь не проскользнет незамеченной. Всякая попытка взять её силой в стенах Понтье лишь спугнёт удачу и оборвёт наш след.

Однако мы не выпускаем добычу из виду.

Как прежде нами было поставлено вас в известность, нефа должна была уже отчалить, но море капризно, и отсутствие попутного ветра сковало киль судна в порту. Ныне же нами разведано, что по прошествии трёх зорь из порта Монтрёй «Морской волк» всё же покидает берег, держа путь к Дувру. Мы вознамерились проникнуть на борт под личинами простых корабельных людей, дабы продолжить охоту уже на берегах туманного острова.

Також стало нам ведомо, что спутник её — не кто иной, как Эдвард Корвид, лорд Пенрита. Сей муж связан узами с могучим домом Этельвирда, властителя Стаффорда и земель Мерсийских. Все знаки вещают о том, что из Дувра их стезя проляжет к замку элдормена, где они чают обрести покой под защитой его войска.

Мы не смыкаем глаз и станем упреждать вас о всяком шаге нашей цели.

След держим твёрдо, как сталь кинжала.

Ваши Тени

порт Монтрёй,

октябрь, год девятьсот восемьдесят седьмой от Рождества Христова »

Послание Теней, достигнувшее чертогов Еллинга к полудню, всколыхнуло древнюю крепость, точно внезапный шквал, ворвавшийся в сонную гладь фьорда.

В большом зале, под сводами из морёного дуба, где потемневшие от времени щиты и трофеи былых набегов безмолвно свидетельствовали о славе предков, воцарилось суровое оживление. Факелы в железных кольцах нещадно дымили, наполняя воздух терпким духом смолы, копоти и влажной шерсти.

Свейн Вилобородый замер у длинного пиршественного стола. Пергамент в его руках был изучен до последнего знака, но конунг вновь и вновь пробегал глазами по строкам, словно искал в них скрытую угрозу. Рядом, точно запертый в клетке зверь, мерил залу шагами Хокон.

— Они ускользают к берегам Англии! — бросил он, и голос его полоснул тишину, как сталь. — Если мы упустим их в Стаффорде, её укроет щитом собственный отец. А за его спиной встанет вся ярость Гэллоуэя!

Свейн не повысил голоса, но в его спокойствии таилась мощь лавины.

— Именно поэтому, брат, мы их не упустим.

Он медленно свернул послание, запечатывая в нем судьбы.

— Лорд Пенрита… зять могучего Этельвирда, — произнёс конунг задумчиво. — Стало быть, они уповают на милость мерсийцев. Стаффорд станет тем узлом, в котором сойдутся все нити пути.

Хокон резко остановился, вперив в брата лихорадочный взор.

— Тогда наш путь лежит за море. Сейчас!

Свейн лишь кратко кивнул, и в этом жесте почудился лязг сотен мечей.

— Снаряжать драккары, — приказал он, и в его тоне зазвенела холодная сталь. — Отобрать лучших. Нам не нужна толпа — нам нужна карающая десница. Нам везёт, брат: небеса ниспослали попутный ветер, и мы выходим немедля. Я не допущу, чтобы решения в Англии принимались без нашего слова и Гэллоуэй не отдам — он только наш!

Хокон мрачно усмехнулся, коснувшись эфеса.

— Я не позволю вернуть её отцу, пока не скажу своё последнее слово.

Свейн одарил его пронзительным взглядом, в котором светилась ледяная мудрость правителя.

— Ты позволишь ровно то, что послужит вящей славе Дании.

На мгновение в зале повисла тишина, тяжёлая, как предгрозовое небо. Затем конунг обернулся к писцу, и взор его стал острым, точно наконечник копья, закалённого в ледяной воде.

— Немедля отправить вестника к брату Отрику — Чёрному Ворону Бременскому. Послание должно настичь брата Отрика не в Бременских землях, а в самом сердце Мерсии. Ныне наш Чёрный Ворон гостит у епископа Личфилда, достопочтенного Эльфеха. Тот в великой милости у юного короля Этельреда, и подпись его стоит на каждой важной хартии королевства. Отрик сидит за одним столом с теми, кто вершит судьбы Англии, и нет во всем христианском мире ушей более чутких.

Конунг тяжело оперся о стол, припечатав пергамент ладонью.

— От Личфилда до Стаффорда — лишь краткий дневной переход. Пусть Отрик не спускает глаз с дорог. Пусть следит за каждым гонцом, что летит от Амлайба или к Этельвирду. Нам на руку, что он уже там, вхож в покои владык и духовных пастырей.

Он сделал знак слуге, и тот внёс в залу плетёную клетку. В полумраке блеснули глаза сизого почтового голубя. Свейн лично свернул тончайший лоскут пергамента в узкую трубку.

— Отправить голубиной почтой, — приказал он, и в его тоне зазвенела холодная сталь. — Пусть весть летит быстрее любого всадника, выше любой засады. Передай ему: час пробил. Та исповедь, о которой мы толковали, должна прозвучать в Стаффорде прежде, чем леди Мойру окружат иные советчики. Нам потребуется не только сталь наших драккаров, но и его вкрадчивое, ядовитое слово.

Спустя миг птица сорвалась с рук конунга в серое небо осени, неся на своем крыле рок целых королевств. Свейн проводил её долгим взглядом и вновь поднял голову к высокому проему.

— Все пути сходятся в Стаффорде, — произнес он тихо. — И там решится больше, чем судьба одной женщины.

За стенами крепости уже слышались шаги, гортанные выкрики и грозный звон металла — воины готовились к выходу. Еллинг, древнее сердце датских королей, вновь собирался в дорогу. И ветер с севера, уже наполнивший паруса замерших у причала судов, нёс в себе солёный привкус крови и запах далёких английских берегов.