Следующие две недели Аннет пряла так, как никогда прежде.

Не из страха — из понимания. Письмо отца лежало в ящике стола, и она не перечитывала его, но помнила каждое слово. Срок был конкретным, сумма была конкретной, и это делало работу другой — не тревожной, а сосредоточенной, как бывает, когда знаешь точно, куда идешь, и нужно только не останавливаться.

Она вставала раньше обычного. Делала утренние дела — овцы, загон, печь, — потом садилась за прялку еще до того, как Этьен появлялся во дворе. Вечерами работала при свечах до тех пор, пока пальцы не начинали путаться сами собой — верный знак, что пора спать.

Этьен видел это. Не говорил ничего лишнего — просто незаметно взял на себя больше: сортировку, промывку шерсти, починку станка, когда у того снова расшатался один паз. Иногда приходил вечером с охапкой дров — просто ставил у крыльца и уходил, без объяснений.

Аннет однажды сказала ему спасибо.

Он ответил: «Дрова были лишние».

Она решила не спорить.

Магия менялась.

Аннет замечала это постепенно — как замечают, что ребенок вырос, только когда видят его после долгого отсутствия. Золотая нить теперь приходила быстрее — не через долгие минуты успокоения, а почти сразу, как только руки брали веретено и находили ритм. Тепло в ладонях стало привычным, как привычен запах собственного дома — перестаешь замечать, просто знаешь, что он есть.

Но кое-что было новым.

В один из вечеров она пряла дольше обычного — заработалась, потеряла счет времени — и когда наконец остановилась и посмотрела на веретено, нить на нем светилась по-другому. Не тихим ровным золотом, а чуть ярче, с легким переливом, как будто в волокна попал закатный свет и остался там.

Аннет осторожно смотала нить и отложила отдельно.

На следующий вечер попробовала намеренно — прядла дольше обычного, не останавливаясь даже когда почувствовала усталость в пальцах, просто чуть замедлила движение. Нить снова переливалась.

Она начала делать это намеренно — последний час каждого вечера, когда руки уже знали свое дело наизусть и голова не мешала. Этот моток она откладывала отдельно от остальных и думала о нем как о чем-то еще не понятом до конца.

О переливающейся нити она Этьену не говорила. Не потому что скрывала — просто еще не нашла слов.

Этьен пришел однажды вечером раньше обычного — Аннет еще сидела за прялкой, и он остановился в дверях, не входя сразу.

— Не помешаю? — спросил он.

— Уже почти закончила, — сказала она, не отрываясь.

Он вошел, сел у стола, и несколько минут они молчали — она работала, он смотрел. Аннет привыкла к его присутствию настолько, что оно уже не сбивало ритм, как в первый раз. Наоборот — когда он был рядом, руки двигались ровнее. Она заметила это давно, но думать об этом не торопилась.

— Столичный торговец прислал письмо, — сказал он наконец. — Ждет поставку через три недели.

— Я знаю. Успеем.

— Полотна нужно вдвое больше, чем на ярмарке.

— Я знаю, — повторила Аннет. — Я считала.

Этьен помолчал.

— Вы не спите достаточно, — сказал он.

— Сплю вполне достаточно.

— Аннет.

Она остановилась и посмотрела на него. Он смотрел в ответ — спокойно и прямо, без упрека, просто с тем выражением, которое она уже научилась читать: он говорит, потому что считает важным, а не потому что хочет указывать.

— Три-четыре часа — это не достаточно, — произнес он негромко.

— Откуда вы знаете?

— Потому что в вашем окне огонь горит позже, чем везде в деревне, и гаснет раньше, чем петухи.

Аннет открыла рот и закрыла. Потом сказала:

— Вы следите за моим окном?

— Я живу напротив, — ответил он с совершенно невозмутимым видом.

Она хотела что-то возразить — и не смогла удержать улыбку. Он тоже не удержал — коротко, едва заметно, но все же.

— Хорошо, — сказала Аннет. — Буду спать больше. Но сначала закончу этот моток.

— Разумеется, — сказал Этьен и откинулся на спинку стула с видом человека, который никуда не торопится.

Аннет снова взялась за веретено. Нить потянулась ровно, тепло вернулось почти сразу — и она поймала себя на том, что улыбается в темноту над прялкой, просто так, без причины.

К концу второй недели мотков накопилось достаточно для двух больших отрезов полотна. Аннет разложила их на столе, пересчитала, и впервые за все время почувствовала, что цифры сходятся — не идеально, не с запасом, но сходятся.

Этьен пришел, когда она раскладывала мотки, осмотрел их молча и взял один — тот самый, из переливающейся нити, отложенный отдельно.

— Это другое, — сказал он сразу.

— Да.

— Новое?

— Последние дни, — подтвердила Аннет. — Я не знаю еще, что с этим делать. Но оно приходит, когда работаешь долго, без остановки. Как будто чем дольше — тем глубже.

Этьен держал моток в руках и смотрел на него с выражением, которое Аннет уже умела отличать от простого интереса — это была та сосредоточенность, с которой он смотрел на вещи, имеющие значение.

— Из этого нужно ткать отдельно, — сказал он наконец. — Не мешать с остальным.

— Я тоже так думаю.

— И не показывать торговцу сразу, — добавил он, возвращая моток. — Это для другого разговора. Для другой цены.

Аннет взяла моток, подержала — тепло в ладони было знакомым, но в переливающейся нити было что-то еще, что она пока не умела назвать. Что-то более старое, чем просто магия прялки.

— Вы думаете, это опасно? — спросила она тихо.

Этьен посмотрел на нее.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что это больше, чем мы пока понимаем. И это значит — осторожно. Не нет, просто осторожно.

Аннет кивнула. Убрала моток обратно на полку — отдельно от остальных, как он и сказал.

За окном начинался вечер, в загоне переговаривались овцы, свеча горела ровно. Все было привычным и тихим — но Аннет чувствовала, как что-то под этой тишиной набирает силу, медленно и неотвратимо, как нарастает свет перед рассветом, когда небо еще темное, но уже не ночное.

Она не знала еще, что через несколько дней это «осторожно» окажется важнее, чем казалось сейчас.