— Так просто не бывает, — говорит он, снова махая руками. Появляются демонические твари с крючковатыми когтями и языками, усеянными острыми лезвиями. — Скажи, что они не настоящие. Прадед дал мне их. Теперь я отдаю тебя им.

— Ты, блядь, смешной, — говорю ему — напряжение пронзает всё тело. — Выглядишь, как что-то из второсортного кино.

— Джина, Джина, Джина. Твоя сестра осмеливалась быть и делать то, о чём ты только мечтаешь. Ты завидовала ей, правда? В детстве ты желала, чтобы она свалилась с яблони, на которую она осмеливалась залезать. Потом ты желала, чтобы Harley, на котором ездил её парень, вышел из-под контроля и разбился. Я слышу все твои молитвы, сука.

Перед ДеКанном материализуется женщина. На коленях, нож в руке — она режет своё лицо. Но только когда она поднимает на меня взгляд — испуганные широко открытые глаза, — я понимаю: это моя сестра. — Я хочу срезать всё это, — говорит она — голос чуть искажён. — Может, ты полюбишь меня больше, если я срежу всё плохое, Джина.

Ком в горле, и глаза наполняются слезами. — Элли, нет, я никогда не имела в виду…

— И твоя мать. Тебе было стыдно за неё. Ты не могла привести домой друзей — боялась, что у неё случится один из её приступов. Она не могла посадить тебя на колени и читать, как нормальная мать. Она была слишком занята собой — тем, как плохо складывается её жизнь, как её демоны разрывают её на части. Ты желала ей смерти — и желание исполнилось.

Образ Элли расплывается и исчезает. На её месте теперь стоит мать — в окровавленной ночной рубашке. Запястья и лодыжки порезаны, алые струйки стекают по плоти. — Джина, мамочка сделала это для тебя — чтобы ты могла жить, иметь друзей. — Лицо матери меняется, и в мои глаза смотрят глаза Мохо ДеКанна. — Но кровь — это кровь, и ты так же безумна, как она, так же безумна, как сестра. И ты желала им обеим смерти. Ты самая злая из всех.

— Это не моя, блядь, вина, ты сволочь, я…

— Не слушай его, — кричит на меня Рико. — Не слушай!

Видения исчезают — остаётся только Мартин ДеКанн в темноте, дыму и тенях. Он смеётся и качает пальцем, пока пепел оседает там, где стояли его демоны. Он медленно, широко, жутко улыбается и достаёт из пальто кинжал. Рукоять в форме головы дракона — глаза из красных рубинов. — Дракон. Он магический, яростно страстный — символ силы. Некоторые скажут, что я извратил эту силу, сделал её нечистой. — Он делает ещё несколько шагов вперёд. — Но у меня есть свои причины.

Рико берёт меня за руку и мягко отводит назад, пока говорит: — Слушай, мужик — копы разберутся. Они знают, что это ты. Видели, как ты стрелял в копа там, у квартиры.

ДеКанн, всё ещё ухмыляясь демонически, направляет кинжал на нас. — Думаешь, меня беспокоят копы?

— Ты оставил слишком большой след, — говорит ему Рико. — На этот раз тебе не уйти, мужик.

ДеКанн поглаживает кинжал с сексуальным наслаждением. — Никому нет дела до вас. Вы оба прогнили насквозь — так же, как я. Готовы умереть, дети?

Я кричу имя Рико — но ДеКанн уже в движении: прыгает вперёд, как дикая кошка, летит на нас с нечеловеческой скоростью.

Приземлившись, он сбивает Рико с ног. Я слышу, как тот кричит. Шатаюсь — стараюсь удержать равновесие, пока кровь капает на пол вокруг меня. Кровь Рико. Я борюсь с инстинктивным желанием убежать — потому что смысла нет. Никогда не убегу от ДеКанна, он только стащит меня сзади и ударит в спину. Но знаю — если стою и ничего не делаю, он точно убьёт меня.

Я разворачиваюсь — пытаюсь снова найти ДеКанна. И вот он здесь — глаза прикованы к моим, насмехается. — Для тебя — помедленнее, — шепчет он. — Намного медленнее.

Он движется с нечеловеческой скоростью — хватает влажной ладонью моё запястье и начинает тащить к алтарю. Он такой сильный, что моё сопротивление почти бессильно, и я спотыкаясь иду за ним, как ребёнок в припадке упрямства.

Церковь вокруг меня размывается, и глаза святых и грешников пассивно смотрят, пока тёмные твари вдоль потолка поднимают крылья и парят над нами — падальщики, ожидающие неминуемой смерти и своей очереди пировать над тем, что останется.

Я падаю — врезаюсь в алтарь, к которому меня бросают. ДеКанн нависает надо мной — кинжал у горла. — Медленно и нежно, — шепчет он. — Я вырежу тёмную часть твоей души и скормлю тебе. По мере того как она будет расти и набирать силу — мы будем питать её, смешивая с твоей кровью. И когда она достигнет полной силы, а ты превратишься в пустую скорлупу того, чем когда-то была, — я отправлю тебя в Ад к моему прадеду — как дерьмо под подошвой моего ботинка.

Мимолётное воспоминание разворачивается передо мной. Даниэль целует меня, нежно занимается со мной любовью. Даниэль, милый Даниэль, — я могла бы так сильно полюбить тебя. Где ты сейчас?

Тихий голос звучит в голове. — Мне так жаль. — Анна ДеКанн встаёт рядом со мной — будто ниоткуда. Она смотрит на Мартина. — Прекрати это сейчас. Магия, которой я учила твоего прадеда, — никогда не предназначалась для этого безумия.

Глаза у ДеКанна увлажняются, он тянется к ней.

— Стоп, — говорит она и отступает. — Прекрати это, Мартин. Прекрати.

Он вытирает глаза и качает головой. — Слишком поздно — это… уже слишком поздно.

Кинжал блестит, рубины на рукояти кажутся живыми. Пласты заклятий, души, убитые и захваченные внутри редких камней, мерцают у меня перед глазами. Тёмные глаза Мохо смотрят в ответ — полные ненависти. И тут я знаю — мне никогда не покинуть это ужасное место живой. Анна щёлкает языком, касается меня нежно. — Не сдавайся. Я причина твоего присутствия здесь — и только я могу теперь замолвить за тебя слово. — Она машет рукой, и я вижу маленькую девочку на игровой площадке. Она плачет, платье у неё порвано. Красивые чёрные волосы блестят в ярких лучах солнца, проникающих сквозь листья тропических деревьев. Девочка рыдает сильнее — наблюдает, как другие дети играют в пятнашки и догонялки. Но потом сцена меняется. Зелёные листья темнеют и становятся хрупкими, солнце больше не светит. Та же девочка, несколько лет спустя, лежит на окровавленных простынях, кричит, пока укрытая капюшоном женщина склоняется над ней, бормоча слова на другом языке. Слова выходят всё быстрее, пока она не наклоняется глубоко между ног кричащей девочки. Через мгновение появляется ребёнок — тёмный, покрытый алыми сгустками. Она быстро заворачивает его в чёрную шаль. Поворачивается к дрожащей девочке, закрывает глаза и шепчет: «Дурное предзнаменование — этот ребёнок, рождённый в самую тёмную часть затмения». Женщина открывает глаза — чёрные, блестящие, уже нечеловеческие. — Господь тебе в помощь, Анна.

— Одна, — говорит Анна, медленно, намеренно, — с самого детства, всегда одна — над ней смеялись, её отвергали. Бросили рожать сына в позоре, снова в одиночестве. Магию я изучила от той самой женщины, что помогла ввести Мохо в этот мир, — и поклялась использовать её только во благо, никогда во зло. Но он хотел мести, потому что так любил меня. Поклялся заставить человечество заплатить за страдания матери, за их жестокость. В итоге он забрал и мою жизнь.

ДеКанн снова плачет — слёзы текут по его маньяческому лицу. Он машет кинжалом у моего лица. — Я вырежу тьму, я… я вырежу всё это.

— Нет, Мартин. — Анна встаёт между нами и мягко берёт мою руку в свою. — Нет.

Падение… я вижу, как она удаляется от меня сквозь тоннель, мерцающий белым светом… или это просто снег — каскадом падает на меня из разбитого светового люка?

Я уже мертва?

Слышу рядом шёпоты — молитвы или заклинания, не могу понять: не в знакомом мне языке. Потом свет уходит и возвращает меня во тьму.

И в то, что там ждёт.

29

Я однажды читала — после смерти ты сбрасываешь физическое тело и входишь в другой план или измерение. Куда ты попадёшь — зависит от того, как ты жила, о чём думала и как относилась к другим. Я была не идеальной. Я прокляла Дэйва — и смотри, что с ним стало. Признаю — иногда завидовала сестре, желала, чтобы она просто исчезла, чтобы я получила больше внимания. Даже признаю, что мне было стыдно за мать. Я делала и другое. Однажды я смастерила куклу из лоскутьев и пряжи — назвала её «Миссис Реддинг» (в честь учительницы математики в выпускном классе). В течение года вонзала иглу в куклу каждый раз, когда миссис Реддинг ставила мне ниже среднего. В сентябре она была полноватой. К октябрю потеряла второй подбородок. В ноябре кости торчали из рук и запястий, прямо перед рождественскими каникулами она упала прямо перед классом. В школу больше не вернулась. Весной я слышала — она медленно и мучительно умирает в онкологическом отделении старой государственной больницы. В мае умерла. Я бросила куклу в коробку под кровать — иглы так и остались, — но несколько месяцев мне снилось, как она кричит в каком-то адском месте, подбрасывает в воздух контрольные — мои контрольные — и умоляет вынуть иглы. В конце концов я их всё же вынула и похоронила куклу под ярко-жёлтыми розами «Куин Элизабет» в папином саду — окропила могилку святой водой, взятой из купели в приходской церкви. Сны прекратились — но миссис Реддинг оставалась мёртвой.

Может, я мертва сейчас — знаю это. Может, я на одном из тех тёмных планов, о которых читала: где вибрации низкие, где живут демоны. Ноги покалывает, руки онемели. Слышу голоса — одни ругаются, другие рассказывают о своей боли.

Я вижу себя в зеркале — змеи шипят вокруг его рамы, кости болтаются с краёв. Смотрю внимательно — я залита кровью, по лицу тянутся мясистые потоки. Меня охватывает ярость, когда я слышу голос Мохо. — Верни мне моё, сука.

Вижу тень — темнее, чем самые тёмные черноты этого места… прежде чем чувствую его дыхание на затылке. Снова смотрю на себя. Окровавленная сумка с сердцем Дэйва всё ещё перекинута через плечо.

— Слышала, что я сказал? — Мохо хватает меня, разворачивает. Нас обоих вдруг охватывает пожар. Оранжевые языки пламени лижут наши тела, пока потерянные души кричат в агонии под нами. Но ни один из нас не горит. Он улыбается, пристально смотрит мне в глаза: — Твоя сестра — там, знаешь. Я так много раз был с ней, что даже вернулся через Мартина — специально, чтобы снова и снова заниматься с ней.

Вспоминаю сон об Элли — кровь хлещет между ногами.

Читая мои мысли, Мохо смеётся. — Твой друг Рико тоже там. — Он наклоняется ближе — губы почти касаются моего лица. — И твой сердцеед Даниэль. Он не такой святой, каким ты думаешь.

— Всё, что ты говоришь, — ложь. — Руки, ноги, тело медленно обретают чувствительность. Порезы на лице болят, спина — будто переломана пополам. Тяжесть окровавленного баула усиливается, пока я смотрю в ненавидящие глаза Мохо. — И я больше твою ложь не слушаю.

— Я единственный, кого тебе нужно слушать, сучка. Я буду рассказывать тебе истории о мире, который ты покинула, и год за годом ты будешь плакать, вспоминая свой любимый город и всё, что могла бы сделать.

— Ты мёртвый, — говорю ему. — И как только умрёт Мартин — когда ему введут смертельную инъекцию за то, что он сделал, — ты больше никогда не сможешь ходить по земле.

— Неправда. Всегда найдётся кто-то готовый сыграть в мою игру. Мёртвых — пруд пруди. Я воскресил их бесчисленное множество. Они уже ходят там, среди живых — незамеченные. Они будут помогать мне по первому зову.

Когда пламя расступается, за новым огнём я вижу поля надгробий — на коленях ползут скорбящие. Они смотрят на нас — мёртвые, кровавые глаза, ладони вверх, плоть разодрана — видна кость и синие вены. Их печаль наполняет меня. Хочется схватить их всех — принести туда, где есть свет, где Будда, Мария и Иисус улыбаются со сложенными в молитве руками, где красота чистых и безгрешных душ способна сделать всё хорошо.

Но ничто не хорошо, и мы уплываем дальше в Ад — над телами, висящими на расщеплённых ветках деревьев: руки сложены в бесплодной молитве, рты открыты в вечном крике. Температура меняется, жара рассеивается — мы плывём над местом, где матери тщетно ищут детей, которых никогда не найдут, — в неглубоких могилах, в кишащих крысами переулках и в бесконечных авеню засыпанного снегом города. Холодно, и снег идёт — как в те последние дни на земле.

— Разные уровни Ада, — говорит мне ДеКанн. — Мы приближаемся к твоему вечному месту мучений. Но я могу отпустить тебя — если скажешь, что хочу знать. Скажи мне, где она спрятала моё заклятье. Скажи сейчас — и я освобожу тебя.

Его чёрные глаза смотрят на меня — ждут ответа.

Я улыбаюсь. Она медленно, намеренно сходит с лица. — Пошёл ты.

Мохо рычит от злости, хватает меня за руку и бросает вниз. Снег быстро засыпает меня — жжёт раненое лицо, причиняет боль всему телу. Он поднимается вверх — плывёт прочь и растворяется в темноте. Слышу крики проклятых, пока снег прилипает к волосам. Потом снова слышу его голос. — Отсюда нет выхода.

Смотрю на окровавленный сёрток. Снимаю с плеча. Нужно действовать быстро.

Я приседаю и пытаюсь открыть сумку, — но руки — холодные и застывшие — ужасно болят. Тру ладони, потом приподнимаю свитер, прикладываю руки к груди и заправляю свитер обратно снизу. Немного тепла растекается по пальцам и запястьям.

— Всё в порядке. Всё будет в порядке, — говорю я себе, — но потом слышу ужасный смех Мохо, и сердце падает. Смотрю вверх — вижу, как он спускается ко мне.

Я вытаскиваю руки из-под свитера, открываю сумку и достаю сердце. Ужасное — кровь запеклась над свисающими клочьями плоти. Клянусь — оно пульсирует с каждым ударом, пока голос Дэйва меня мучает. — Да пошёл ты сам, — говорю ему. Бросаю его в сугроб и начинаю рыть в ледяном белом.

— Стоп. — Мохо близко — слишком близко. — Я приказываю тебе — стоп.