Пролог

Ступая по пути моразира, я буду существовать в трех состояниях бытия:

Неприкосновенный. Мое прикосновение — разрушение.

Неплененный. Это я требую капитуляции.

Непокоренный. Как в бою, так и в сердце.

Вооружившись Мечом Уллиэля, оружием, повелевающим тяжестью всего сущего, я достигаю четвертого состояния —

Неубиваемый.

Пока ко мне не прикоснутся.

Пока меня не возьмут в плен.

Пока меня не покорят —

Телом или сердцем.

— Клятва моразира, дополненная в Год На'би Благословениями Истинного Отца.

— Теперь тебя называют Чернильным Королем, — сказала жена Равика у него за спиной, маня его на их укрытую шелком постель. Ее клыки вонзились в накрашенные красным губы — попытка сдержать смех над нелепым, хоть и тревожным, новым прозвищем. Как звезды, указывающие ему путь домой, ее зеленые глаза ярко блестели от желания в полумраке комнаты.

Он запер дверь спальни, повернулся, чтобы прислониться к ней спиной, и попытался улыбнуться. Жгучая боль пронзила его щеку и челюсть, заставив вздрогнуть — прискорбное напоминание о том, как прошел его день. Заклейменный вейнари, которым он служил, в наказание за нарушение священной клятвы моразира. На этот раз — за отказ от миссии на Уррте.

— Ох. — Селди прикрыла рот рукой, ее взгляд сменился со страстного голода на тревогу — именно то, чего он не хотел.

Равик подошел к ней — своей богине, царившей над всем нежным, что было запрещено им на ледяном куске камня, планете под названием Воракон.

— Королем, хм? Кто меня так называет, жена моя?

Селди придвинулась к краю кровати и взяла с тумбочки полоску с заживляющим гелем, которую приготовила заранее. Накрутив одну из его длинных кос на палец, она притянула его к себе и прижала пластырь к свежему клейму.

Равик поморщился, но сумел сдержать болезненное шипение, рвавшееся наружу. Чернила клейма были созданы так, чтобы жечь годами, сопротивляясь даже исцеляющим способностям регенерационных камер. Селди коснулась губами его кожи, и, милостью Уллиэля, ее прикосновение немного остудило жжение.

Она отстранилась, баюкая свой округлый живот — их сына.

— Лучше?

— Ммм, — кивнул он. После сотого клейма его кожа превратилась в сплошную сеть боли, сковывающую каждое движение.

Но с Селди он терпел это, учась двигаться вопреки всему. Желая двигаться, чтобы обладать ею. Как он хотел ее сейчас.

Вейнари, возможно, и контролировали эту часть вселенной — по воле Истинного Отца и света, направляющего всё сущее, — и Равик, возможно, когда-то по собственной воле ступил на путь моразира, силы, гарантирующей этот контроль. Но здесь, в этой комнате, он подчинялся чему-то гораздо большему.

Он усмехнулся ей, расстегивая мундир.

— Намного лучше.

Удовлетворенная его ответом, Селди продолжила:

— Я услышала это, когда ходила регистрировать статус нашего ребенка по приказу, как и подобает образцовой гражданке Вейнари. — Она едва сдерживала веселье. Здесь, в стенах его унаследованного, пусть и разрушенного поместья, она была вольна насмехаться над чем угодно. Система слежения Вейнари, «Наблюдатель», не могла работать в его поместье — замки хранилища блокировали ее. — Эти идиоты в гражданских ведомствах нас погубят, разбрасываясь такими словами, как «король» и «королева».

Ее глаза не отрывались от него, пока он расстегивал портупею с оружием, и на губы вернулась похотливая улыбка. Как он мог возбуждаться так быстро, просто глядя, как она смотрит на то, как он снимает форму?

Его меч с громким лязгом упал на пол. Через несколько часов ему придется снова нести его тяжесть и вернуться в столицу, Зармур, где, как он знал, его заклеймят еще раз. Причин для наказания было бесконечное множество.

Когда на нем остались только брюки, Селди облизнула губы и раздвинула колени — приказ доставить ей удовольствие.

Равик сдержал стон. Целители уверяли его, что на таком позднем сроке ее ненасытный аппетит к нему — это нормально. Однако это не объясняло его собственного животного желания непрерывно оплодотворять ее. Возможно, эта тяга была результатом работы алгоритма подбора пары, который сработал слишком хорошо, словно сама рука судьбы привела ее к нему.

— Значит, ты моя королева? — Он усадил ее удобнее, поставив на четвереньки и положив руки ей на бедра, чтобы поддержать тяжелый живот.

— Полагаю, да, — промурлыкала она, потираясь о его ноющий, рвущийся наружу член. Он расстегнул брюки и резко стянул их вниз.

Он погладил ее полные груди, зажав уже твердый сосок между указательным и большим пальцами, зная, что она ахнет. Когда Селди приоткрыла рот, он наклонился и накрыл его своим, проводя языком по ее клыкам. Она была на вкус как фрукты иилас — терпкой и сладкой.

Она отстранилась, и он выразил свое недовольство глухим ворчанием.

— Я правда считаю, что «Чернильный Король» — это огромное улучшение по сравнению с предыдущим прозвищем, — сказала она. — Как там было? «Величайшая ошибка Вейнари»?

Равик опустился на колени позади нее, раздвигая ее складки; рот наполнился слюной от предвкушения того, что сейчас произойдет.

— Или… это был «божественный кошмар»? Никак не могу вспомнить…

Он грубо прижался ртом к ее киске — она уже была такой мокрой.

— Не отвлекай меня, жена. — С тех пор как они договорились использовать эти архаичные слова — караемые смертью, если бы их услышал не тот чиновник, — он не мог перестать их произносить. Он вылизывал ее, превращая в извивающуюся от нужды лужицу, пока она не содрогнулась от первой разрядки.

Не давая ей передышки, он приподнялся над ней, а затем прижал головку члена к ее теперь уже сочащемуся входу. Они оба издали протяжный стон, когда он начал двигаться внутри нее — мягко, осторожно.

Селди подалась ему навстречу.

— Не обращайся со мной так, будто я сломаюсь — люби меня по-настоящему. Люби меня так, словно я твоя королева.

Равик едва не заскулил от ее приказа и от этого слова — «любовь». Запретное слово, но они снова нашли его и сделали своим. Он притянул ее к себе, прижимая ее спину к своей груди, растопырив пальцы на ее животе. Черная вьющаяся вязь клятвы моразира обвивала его пальцы и руки, контрастируя с ее белоснежной, как звезды, кожей.

Двигаясь взад и вперед, он доводил ее до экстаза, упиваясь любовью, настолько запретной, что Вейнари изменили алгоритм подбора пары, который соединил их, лишь бы ничто подобное больше никогда не вспыхнуло.

Когда он приблизился к пределу, окутанный ее телом, ослепительная сине-зеленая вспышка света озарила его разум, подобно взрыву сверхновой, сливаясь во что-то одновременно ужасающее и прекрасное в своем зарождении.

Ясность вернулась с резким толчком.

Бирюзовые глаза и суровый взгляд. Не его и не Селди, но до боли знакомый. Выражение лица, опустошенное горем и болью. Лицо человека, чье сердце было разбито. Возможно, десятки раз.

Равик ничего не мог поделать, чтобы остановить муку от увиденного.

Мой сын, подумал он. Он знал, что это его сын. Что с тобой случилось?

Онемевший, всё еще погруженный в любящие объятия жены, он хотел рыдать от того, чего не понимал, будучи благословленным невозможным образом лица человека, которого он еще не знал… и всё же каким-то образом любил больше самой жизни.

— Черанна? — голос Селди прозвучал тихо, но обеспокоенно. — Что случилось?

Взрослое лицо его сына растворилось, оставив его одновременно переполненным радостью и скорбящим.

Селди подалась вперед, пытаясь повернуться к нему. Он крепко удержал ее, чтобы не разорвать связь.

— Ничего, — быстро сказал Равик. — Ничего не случилось. — Он заставил свое дыхание выровняться, чтобы разум мог последовать за ним.

Положив руки на ее живот, он погладил его выдающийся изгиб. Их ребенок был в безопасности.

Прижавшись лбом к ее плечу, он коротко рассмеялся. Он так сильно любил свою жену, что его настигло божественное провидение — или, что более вероятно, безумие. Его прерывистое дыхание стало ровным и глубоким, и он снова вернулся к своему все еще пульсирующему члену, глубоко погруженному в жену.

— Это молитва, Селди. Когда я беру тебя так. — Он входил в нее мощными толчками, пока не почувствовал, как она сжимается вокруг него, и их общая разрядка стала неизбежной.

Он повернул ее лицо к себе. Как в этом мире могло не быть слова для такого действия — того, что делали их рты, когда они хотели попробовать свою любовь на вкус?

Нуждаясь в том, чтобы снова ощутить рай, Равик нашел драгоценную жемчужину ее наслаждения, неустанно массируя ее большим пальцем.

— Черанна… — выдохнул он ей в губы. — Повинуйся своему королю и кончай.

***

Равик убаюкал Селди, превратив ее в улыбающуюся лужицу, прижавшуюся к нему; ее бедро лежало на его животе, чтобы снять напряжение с бедер и спины.

Утреннее солнце пробивалось сквозь потертые шторы. Он неохотно распутал их конечности и встал с постели, надел парадную форму моразира, а затем закрепил на поясе меч Уллиэля, ножны которого тяжело и безжалостно давили на бедро.

Взяв миску с фруктами иилас из скудных запасов еды, он поставил ее на прикроватную тумбочку, чтобы она могла поесть, когда проснется. Хотя они не росли на Вораконе и стоили целое состояние, Равик с радостью использовал кредиты из хранилища, чтобы покупать их постоянно. Она слишком много выстрадала в этой жизни, чтобы теперь хоть в чём-то себе отказывать.

Прежде чем покинуть поместье, открывая скрипучую входную дверь, он бросил взгляд вверх по лестнице, задержавшись на длинных рулонах ткани, которые покрасила Селди — единственном цветовом пятне в каменных стенах поместья. Один из них был того же сине-зеленого цвета, что и глаза мужчины из его безумного видения.

Он вышел на мороз. Если он опоздает, на его теле вряд ли найдется живое место, чтобы поставить клеймо за нарушение. Но даже если на этот раз он не вернётся вовсе, Вейнари уже никогда не смогут отнять у него подаренное ими: её и надежду на семью, которую он помог создать.

***

Равик рассматривал напряженную моразирку, сидевшую напротив него в наземном транспорте, которая выглядела так, будто предпочла бы, чтобы ее швырнули в пасть черной дыры.

Хотя Вейнари освободили его от тяжести Меча Уллиэля, они возложили на него еще более тяжкое бремя — абсурдно сверхквалифицированную помощницу, которая была ему не нужна, и почти невыполнимую задачу по расшифровке языков Уррта. Эта затея была призвана выпить из него волю к жизни и уничтожить его любовь к словам из других миров — секрет, который он, очевидно, охранял недостаточно хорошо.

Всего несколько часов назад он стоял на коленях в покоях Оурекса перед Шестью Генералами, вполне ожидая, что они заклеймят его вторую щеку или сделают что-то похуже. Он мельком взглянул в дальний угол за их круглый стол, где большой светящийся кристалл — Истинный Двигатель, единственное доказательство того, что Истинный Отец, Уллиэль, был реальным человеком, — тускнел и вспыхивал в ритме, который интерпретировался как код. Алгоритм, определявший судьбы и историю.

И вот теперь Равик был уверен: он прикажет нанести еще одно клеймо или, наконец, положит конец его жизни — непокорной и бесполезной для целей Вейнари.

Но Оурекс объявил, что Алгоритм решил: пришло время ему сложить Меч Уллиэля и вернуться к Селди, если он примет новое задание.

Он резко вскинул голову к Истинному Двигателю, безобидному в своем белом пульсирующем свете. Неужели он и вправду освободил его?

Я приму любое задание, сказал он Оурексу, положив перед ними меч, пока его сердце колотилось.

Слушая требования Оурекса, он смотрел на свой меч, лежавший с достоинством, готовый защищать или разрушать. Неожиданное чувство потери нахлынуло на него, тяжелое от сожалений и воспоминаний о том, что он творил во имя прогресса.

Один из генералов отдал приказ. Ворн, подумал Равик. Новый генерал, который обычно молчал, так что было удивительно услышать его тонкий, мягкий голос. Меч потускнел, его сила иссякла.

От него потребовали составить компендиум основных языков Уррта. В его хранилище, древнем вместилище богатств и артефактов, которое открывалось лишь в ответ на его живые ткани и голос, находился единственный источник оригинальных текстов и звукозаписей Уррта.

Его также заставили принять в помощницы моразирку.

Чтобы ошибки первого контакта не повторились, сказал один из других генералов. Люди не просто так оставлены напоследок для присоединения к пастве Вейнари. Их суеверия слишком сильны, и они прибегают к насилию, сталкиваясь с тем, чего не понимают. Мы должны использовать их собственные слова, чтобы подчинить их, а если они все равно откажутся, Истинный Отец благословит нас силой, необходимой для того, чтобы заставить их повиноваться. Только тогда мы сможем наконец объединить все истинно разумные виды в единый организм — как того желает Истинный Отец. Было ошибкой выходить с ними на контакт без благословения Алгоритма, но мы уверены, что это время скоро придет. Это возможность восстановить твое предназначение, Равик. Не растрать ее впустую. Да озарит нас свет Уллиэля.

С этими словами они отпустили его. Никаких фанфар. Никаких объяснений того, что означал их окончательный приговор Уррту и единому организму. Только назначенная ему моразирка, последовавшая за ним в обратном транспорте домой.

И ему было все равно. Сейчас он мог сохранить свою семью в целости, а о последствиях побеспокоится позже.

Равик покосился на хвост моразирки, плотно обернутый вокруг ее лодыжки, кончик которого подрагивал на четкой складке форменных брюк.

— Твоя истинная задача — быть глазами там, где не видит система наблюдения? Следить за моей семьей? Убедиться, что я хорошо себя веду?

Женщина — Элиор из клана Дарин, как значилось в ее досье, — не смотрела на него, хмуро глядя в окно на ледяные горы вдалеке.

— Ты уже согласился на мониторинг своего потомства. — Ее темно-пурпурные глаза бросили в его сторону неодобрительный взгляд, а прорези зрачков расширились, когда он встретил ее взгляд с равным вызовом. Она нахмурилась.

Равик вскинул бровь. Моразиры редко демонстрировали открытое презрение.

— Ребёнок, появившийся на свет вне установленного порядка, да ещё и из рода моразира — с кровью Джортага, не меньше. Ты создал еще один ключ к своему родовому хранилищу, и ты глупец, если думал, что Вейнари не будут за ним следить. — Она снова отвернулась к окну. — И для ясности: моя задача — только наблюдать за твоей повседневной деятельностью.

— Моразирку вытащили из Эд'уна, чтобы следить за моей повседневной деятельностью? — усмехнулся Равик. Он снова повернулся к своему омнипланшету. — Это включает в себя и то, сколько раз в день я справляю нужду? Я знаю, Оурекс любит, чтобы отчеты были исчерпывающими.

— Меня вытащили из Эд'уна для отбывания наказания. — Она провела замотанной в ткань рукой по животу клинка — попытка скрыть свежее клеймо. — И если ты считаешь, что твои привычки испражнения имеют значение, тогда я буду обязана наблюдать за ними и докладывать.

— За что тебя забрали из Эд'уна? — спросил Равик.

— У тебя есть мое досье.

— Там сказано, что ты «нарушила клятву». Это может означать, что ты проявила милосердие или убила кого-то из сил Вейнари. Если это так, ты обнаружишь, что находишься в хорошей компании. Но сейчас тебя впустят в мой дом, и я хотел бы узнать из твоих собственных уст, что именно ты сделала.

— Я отчитываюсь только перед Оурексом. Я не собираюсь обсуждать ничего, кроме возложенной на меня задачи — ошибочной попытки наладить связь с психотичным видом, которому лучше всего гнить на своей собственной планете.

Равик отложил омнипланшет, прищурившись при упоминании о проваленной миссии на Уррте.

— Что именно пошло не так на Уррте?

— Тебе не сказали? — Элиор, истинно разумная, известная как суралианка, вздыбила чешую — непроизвольная реакция на стресс. — Это ты должен был быть там вместо нее…

Она осеклась, ее хвост яростно заметался. Выбросив руку, она схватила его за кончик и сунула себе под бедро. Ее ноздри раздулись, заставляя дыхание подчиниться.

Ком подступил к горлу. Как он мог забыть — что вместо него на Уррт отправят кого-то другого? Лишенных клинков в качестве искреннего жеста доброй воли. Представших перед людьми без оружия, чтобы те охотнее пожертвовали для изучения нескольких живых самцов и самок.

Равик отказался, потому что знал истинные намерения Вейнари — казнь непокорного моразира под видом миссии на благо прогресса.

Первый контакт с людьми закончился кровавой бойней. Оба отправленных на миссию моразира были убиты, а вместе с ними уничтожены несколько десятков людей. Он не знал, что наказанию подлежали и другие моразиры.

Плечи Элиор поднимались и опускались, пока она пыталась совладать с дыханием.

Он узнал этот взгляд. То же самое разбитое сердце, что было на лице его повзрослевшего мальчика — боль, которая преследовала его теперь, когда он ее увидел.

— Та, которую отправили на Уррт… была важна для тебя?

Взгляд Элиор дрогнул, ее стальная решимость выдала себя, когда глаза затуманились слезами.

Так вот в чем было дело. Она любила моразирку, которая теперь была мертва из-за того, что Равик сам не захотел умирать.

— Мне жаль, — сказал он в тихую, слишком густую атмосферу мчащегося транспорта. — Что ты потеряла ту, кого… любила.

— Это слово. — Элиор бросила на него резкий, недоуменный взгляд. Ее чешуя замерцала ярким предупреждающим узором. — Как ты смеешь произносить запретное слово на пути моразира?

Равик замер, понимая боль, зудящую под ее кожей. Когда-то он тоже знал ее. Разум и тело, выкованные так, чтобы ничего не чувствовать. Но сердце было слишком глубоко, чтобы до него можно было добраться и разрушить, и поэтому оно хотело всего — изголодавшееся по всему этому.

Как красиво было для моразира потерять себя. Странная надежда вспыхнула в нем, когда он смотрел, как она возвращает самообладание. Возможно, ей можно было доверять.

Элиор укротила выражение своего лица, вернув ему твердость и непроницаемость, а ее чешуя потускнела до своего обычного зелено-коричневого цвета.

— Я остаюсь неприкосновенной, неплененной, непокоренной в сердце. Не у всех из нас есть роскошь быть кем-то другим.

***

На следующее утро произошло чудо, большее, чем то, что Вейнари позволили ему вернуть Меч Уллиэля.

Равик стал отцом, а Селди стала матерью. Однако для всех остальных они были лишь прародителями с неслыханной задачей: воспитывать собственное потомство.

Пока Селди отдыхала, он держал крошечного младенца в плюшевом одеяле, которое она сшила по этому случаю, и впервые в жизни Равик не знал, что ему с собой делать — да и вообще что делать.

Айрик — так они его назвали. Древнее имя из времен до Вейнари и принудительного проектирования жизни. Подходящее для ребенка, рожденного диким, не улучшенного в лаборатории и не имплантированного в назначенную утробу.

Всю ночь Равик смотрел на Селди и Айрика, пока прекрасная, но пугающая тяжесть давила на горло своей огромностью. Он искал на спящем лице сына черты того убитого горем мужчины, которого видел в своем видении накануне. Мужчины, который бормотал слова на ингелеше (английский) и выглядел так, будто потерял всё. Который сжимал в руке странную темную веревку и прижимал ее к губам.

Равик ничего из этого не понимал.

Потому что это Безумие Моразира, а не пророчество, сказал он себе. Ты глупо полагал, что, отпустив меч, ты избавишься от повреждений в своем разуме.

Не в силах остановиться, Равик просунул палец в ладошку сына, покоящуюся на груди Селди.

Он подавил звук удивления, когда Айрик крепче сжал его палец своей всё ещё слабой ручкой. Равик не мог представить себе более идеальной руки, будь она создана по стандартам Вейнари — очищенная от нежелательных черт — или рожденная дикой, как у Айрика.

С пальцем, взятым в плен Айриком, Равик впервые в жизни упал на колени у их кровати и помолился Истинному Отцу, Уллиэлю, благодаря его за благополучные роды жены и крепкое здоровье сына.

— Что ты делаешь? — Селди приоткрыла один глаз. Айрик зашевелился, отпустив палец Равика и прервав его на полуслове.

— Ничего, черанна, — поспешно сказал он. — Забудь, что ты что-то видела. — Он отступил за миской с нарезанными фруктами иилас, особенно цветочно пахнущими, а затем вернулся к ним.

Она вздохнула, нежно погладив его по щеке — единственной части его тела, оставшейся незаклейменной металлически-черными чернилами.

— Это наконец случилось, да? Ты окончательно сошел с ума.

Он тихо рассмеялся, затем скормил ей ягоду, поймав красную каплю, скользнувшую по ее губе, и слизал ее.

Когда она доела, и все целители и помощники покинули комнату, Равик скользнул в постель позади Селди. С их маленьким комочком — мальчиком, прижавшимся к груди жены, которая сама покоилась в его объятиях, — семья Равика была полной.

***

Прошло шесть циклов. В обмен на человеческие слова и явный прогресс в создании модуля перевода человеческих языков Равик получил покой для себя и своей семьи.

Айрик лежал на животе рядом с Равиком в большом книгохранилище с каменными стенами внутри хранилища, выводя на бумаге крупные буквы. Пуша, черношерстная уши его сына, лежала на ногах Айрика, согревая его.

С раздувающейся гордостью Равик заглянул сыну через плечо.

— Ты уверен, что все на своих местах?

Айрик обдумал буквы, постукивая угольным стилусом по подбородку, оставляя черное пятно. Пуша, поняв намек Равика, взмахнула своим пушистым черным хвостом над тем местом, где Айрик практиковался в написании иномирных слов.

— Эй… ай… ар… ай… кей. — Айрик постучал по каждой из букв ингелеша, его голова поворачивалась слева направо в поисках ошибки.

— Ты пропустил точки.

Айрик быстро поставил две точки над нужными буквами.

— Мама сказала, что это плохие слова. С… с… — Он поднял взгляд, белые волосы упали ему на глаза, пока он искал нужное слово.

Равик наклонился ближе к мальчику.

— Сек⁠…

— Секрет! — Айрик улыбнулся, из-за губ выглянули маленькие клыки, а блеск его глаз отливал мерцающим сине-зеленым светом, который наполнил Равика необъяснимым ужасом. Его сын только недавно обрел это свечение после долгих недель бессонных ночей.

— Верно — секрет, — подтвердил он, убирая волосы с лица Айрика. — Твоя мама права, как и всегда. Пока что только Оурекс знает эти слова, так что не повторяй их другим.

Несколько часов спустя, когда Равик, всё еще находясь в хранилище, работал над протоколами перевода общего языка Вейнари на слова ингелеша, его омнипланшет засветился уведомлением, над которым проецировалась крылатая эмблема Вейнари. Равик замер, в груди нарастало болезненное давление.

Селди только что подошла к нему, уложив сына спать.

— Нет, — сказала она, ее смягченный голос почти потерялся в низком гуле хранилища — его нейронный двигатель анализировал присутствующих, чтобы убедиться, что внутри находятся только наследники Джортага.

Ее глаза остановились на прокручивающемся сообщении в его руке, дыхание стало болезненным и хриплым.

Вейнари хотели забрать Айрика.

Равик выронил омнипланшет на пол. Он посмотрел на жену, оставшуюся у подножия лестницы — она не могла войти в хранилище.

— Но он же дикий! — Она сделала шаг назад вверх по лестнице. — Зачем он им? Я думала…

— Нет закона, запрещающего диким ступать на путь. Чиновники видят в нем то же, что и мы. — То, что, как и его отца, Айрика можно выковать во что-то большее.

— Только не мой мальчик. Он не… неубиваемый. — Селди развернулась и побежала вверх по лестнице, ведущей из хранилища, споткнувшись на самом верху; ее запинающиеся шаги эхом разнеслись по репозиторию. — Особенно когда он не может использовать регенерационные камеры. Ты забыл, что у него нет тагионного кода и совместимости? Потому что мы решили не позволять Вейнари вмешиваться в это.

Равик выругался, бросившись за ней.

— Ему это не понадобится. Я не позволю ему принести клятву.

Селди обернулась к нему, как только добралась до двери Айрика, с безумным взглядом.

— Что? — сказала она громким шепотом. — Как ты можешь такое говорить? Даже я знаю, что при прохождении пути есть только два исхода: Клятва или смерть. — Она издала короткий отчаянный смешок. — И я не уверена, что из этого хуже!

— Только не для Айрика. — Равик взял ее за руку, оттаскивая от двери сына. — Я найду для нас выход — клянусь. Мне просто нужно время. — Он не знал, как это сделает. Сбежать с планеты было невозможно — только разрешенные транспорты могли пройти сквозь плазменную сеть, контролирующую движение на планету и с нее. Но он уже вырывался из лап Вейнари раньше. Он сможет сделать это снова.

Поражение окутало их обоих, и она осела ему на грудь.

— Я знала, что они на самом деле этого хотели, когда сказали, что мы можем оставить его. Им было не просто любопытно — они хотели забрать его себе. Эксперимент… вот кто он для них.

Равик крепче сжал ее в объятиях, уткнувшись лицом в ее шею и вдыхая сладкий аромат. Невозможно было сказать, кто из них дрожал сильнее.

— Нет, Селди. Он исключительный. Вот почему он им нужен.

— Даже если он переживет ковку, дети на войне… — Ее голос дрогнул. — Они никогда не вернут его, если он выживет. Тем более если выживет.

— Он выживет. Я видел его взрослым. — Равик напрягся, не веря, что признался в видении вслух. Он не знал, зачем сказал ей об этом — возможно, чтобы воплотить это в реальность.

Селди склонила голову набок, блеск в ее глазах задрожал от эмоций.

— Когда он родился, помнишь? Я видел его лицо — сильное и… это было лицо мужчины. — Он не рассказал ей о шрамах на лице Айрика и об абсолютной муке в его глазах. Это не имело значения — в том, что он видел, их сын был жив.

Равик прижался своим лбом к ее, прижимая свои губы к ее губам, чтобы не дать ей усомниться в его здравомыслии — у него не было ответов.

Тихо потянувшись за ее спину, он открыл дверь в спальню их сына.

— Давай просто обнимем его сегодня. Побудем с ним, пока он видит сны. Пока он всё еще только наш.

***

Прошли циклы. В Зармуре, центре операций Вейнари, где здания взмывали от ледяной почвы в холодные просторы космоса, Айрик исчез в рядах других детей в униформе. У него больше не было имени; теперь он был просто рекрутом, затерянным в море других рекрутов, вооруженных тренировочными клинками и плазменными ружьями, которых Алгоритм вырвал из детских отделений для ковки. Обычно их обучали в институте моразиров под руководством командиров и моразиров, которые в данный момент не находились на активных миссиях. Умственные и физические тренировки были одинаково суровыми.

В другое время их бросали в войну, существование которой Вейнари отказывались признавать — против миров, сопротивляющихся прогрессу, который Вейнари стремились распространить. Они сражались бок о бок со взрослыми силами щита на настоящих полях сражений, иногда получая приказ идти впереди стандартных шеренг. Расчетливая отбраковка, гарантирующая, что обучение — или ковку, как это официально называлось, — переживут только сильнейшие.

С каждым днем ряды его отряда редели. Группа товарищей Айрика по ковке поддавалась ранениям, слишком тяжелым, чтобы их могли исцелить даже камеры, пока не остались только он и еще один ребенок, Торрен. Призывались новые отряды, забранные из детских палат, чтобы заменить их.

Айрик смотрел, как страх сдавливает его грудь и перехватывает дыхание, когда рекрутов — детей — сбрасывали в печи для кремации после неудачных попыток реанимации в камерах. Запертый на космических транспортах, возвращающихся с поля боя, он не мог никуда сбежать. Вокруг были лишь пустые лица других рекрутов, повторявших клятву, словно мантру: Неприкосновенный. Неплененный. Непокоренный. Я буду неубиваемым.

Он тоже горячо повторял эти слова, даже когда командиры кричали на него, изрекая угрожающие истины, адресованные лично ему. Что он дикий. Что использование регенерационных камер убьет его быстрее, чем любая рана, полученная при ковке. Усвой это сейчас, не совершай ошибок и выживи, говорили его командиры. Или вернись к звездам в виде пепла. И то, и другое было бы почетным концом — лучшим, на что мог надеяться ребенок, рожденный диким.

Страх затвердел, превратившись в холодную отрешенность — то, что заставляло его мышцы двигаться быстрее, позволяло бить сильнее и прогоняло нерешительность. Трансформация в моразира произошла так быстро, что мальчик его возраста не мог бы определить, когда именно это случилось.

Он знал лишь то, что однажды проснулся и больше не чувствовал тепла. Но что еще важнее, он не чувствовал холодного паралича страха. И, возможно, эта эволюция означала, что он выживет.

Лишь однажды ему разрешили вернуться в поместье: во время празднования восхождения нового генерала в Оурекс, однодневного перерыва в ковке, так как командиры должны были присутствовать на голосовании.

— Вы прокляли меня, — спокойным голосом сказал Айрик в ту ночь, сидя за широким столом напротив своих прародителей. Он втирал заживляющий гель в еще сочащуюся рану на щеке, и внутри уже закипало раздражение по поводу шрама, который должен был остаться. Он отвлекся в поле, и другой рекрут захотел посмотреть, течет ли из дикого кровь того же цвета, что и у всех остальных. — Теперь каждый, едва взглянув на меня, узнает, кто я такой.

— И кто же ты такой? — спросил его отец, взглянув на сидящую рядом Селди.

Айрик свирепо уставился на него, прищурив глаза.

— Мерзость.

Его мать сидела неподвижно, ее тарелка оставалась нетронутой.

— Для тебя всё это очень скоро закончится, — сказал Равик. Когда-то его голос гремел, но теперь Айрику приходилось напрягать слух, чтобы услышать его. — Я многое сделал для Вейнари, дал им достаточно слов, и всего этого оказалось мало, чтобы уберечь тебя… — Он плотно сжал губы; тени на его заклейменных челюстях заиграли от напряжения.

Айрик смотрел, как его мать тянется к отцу, а его собственные щеки пылали от ярости по причине, которую он пока не мог определить. Отведя взгляд к двери библиотеки, он сосредоточился на пыли, скопившейся на рычаге и панели замка — хранилище не открывали целую вечность. Возможно, отец потерял интерес к словам.

— Ступить на путь — это не выбор. — Айрик изо всех сил старался сохранить ровный голос. Почему он так злится?

Селди потянулась к его руке через весь стол, шевеля пальцами, чтобы завлечь его, как делала, когда он был маленьким.

— Это не выбор. Но для тебя, мой прекрасный мальчик, это не будет твоим будущим.

Хотя Айрик не ответил на ее прикосновение, она продолжила.

— Мы кое-что готовим. С Эл⁠…

— Для него безопаснее не знать, — сказал Равик, прежде чем повернуться к Айрику. — Скоро, сын мой. Просто продолжай выживать.

Айрик перевел взгляд с одного родителя на другого. Их голоса дрожали, а на ресницах собирались капли люминесцентных слез — слезы ти'роси светились, когда их переполняли эмоции.

Какой роковой изъян, подумал Айрик. Он отодвинулся от стола, стул со скрипом проехал по полу.

— Неприкосновенный. Неплененный. Непокоренный, — сказал он. — Вот кто я теперь, поскольку Алгоритм выбрал меня. Выбора нет.

Рука Айрика, державшая гель, дернулась у щеки. Боль взорвалась на его лице.

— Но у вас был выбор не создавать меня… таким. — Его сердце тяжело забилось. Ему нужно было сбежать.

Они никогда не узнают боль от травмы или болезни с той интенсивностью, с которой она поразила бы его. Их единственной обязанностью в жизни было стареть, хотя казалось, что последние несколько лет взяли с них обоих более тяжелую плату, чем ожидалось.

Одарив протянутую руку матери еще одним взглядом, он ушел.

Он услышал, как мать поднялась за ним, затем несколько тихих слов от отца.

Какая-то надежда заставила его замереть в коридоре, кровь шумела в ушах. В ожидании… чего-то.

Никто за ним не пошел. Айрик потер грудь: внутри нарастало напряжение, которого он не понимал. Он вернулся в свою комнату, где спал на полу. Мягкая кровать его детства больше ему не подходила.

На следующее утро, до восхода солнца, он организовал обратный рейс в Зармур. Он слишком сильно скучал по своим прародителям. Слабость, которую нужно было подавить, а не подпитывать, ожидая встречи с ними, когда они проснутся. Какая бы болезнь ни заразила их разум любовью, она его не подкосит. Он останется неприкосновенным, неплененным, непокоренным и заслужит престиж моразира, несмотря на то что был диким.

Он тихо сказал Пуше, какая она хорошая. Мысль о том, чтобы относиться к своей маленькой подруге с холодностью, ранила его сильнее, чем он мог себе представить, и он надеялся, что со временем научится отпускать и эту привязанность тоже. Но пока он погладил белое пятнышко в форме звезды на ее голове и в последний раз уткнулся носом в ее мех.

Он ушел до того, как родители проснулись, позволяя сохраниться детской мысли о том, что было бы полезно, если бы они хоть раз поскучали по нему — и пожалели о том, что сделали с ним без его согласия.

***

Прошел день. Избитый во время ковки и слишком уставший, чтобы обращать внимание на Торрена, тревожно напевающего какую-то потустороннюю песню на своей стороне их жилища, он лежал на койке, закинув руку на глаза.

Как раз в тот момент, когда он наконец провалился в сон, в дверь раздался резкий стук.

Айрик резко сел, поворачиваясь на звук.

Еще три настойчивых стука.

Он вскочил, подошел к двери, но затем заколебался. Было поздно — слишком поздно для стандартного вызова.

Взяв себя в руки, он отодвинул дверь.

Он замер, столкнувшись с фигурой командира. Подняв глаза, он встретил жесткий взгляд Элиор Дарин — некогда моразирки, назначенной следить за успехами его отца, а теперь кандидатки на должность генерала.

Айрик не видел ее с тех пор, как его призвали ступить на путь моразира, за исключением мимолетных встреч, когда она проверяла Торрена, его товарища по ковке и живого прайма — детей без прародителей, полностью созданных в лаборатории и близких к биологическому совершенству. Но технология еще не была доведена до идеала, и те немногие, кто выживал до рождения, почти всегда признавались нежелательными и уничтожались.

— Я опять сделал что-то не так? — спросил тонкий голосок из-за спины Айрика. В темноте были видны только глаза Торрена, расширенные от уже скапливающихся голубых слез.

— Нет, — сказала Элиор. — Я пришла за ним.

Айрик почувствовал крепкую руку на своем плече, вытягивающую его за дверь.

Прежде чем он успел открыть рот, ее хвост обвился вокруг его лодыжки, вытаскивая его на середину коридора.

Он упал на задницу, горячая волна смущения захлестнула его. Прежде чем он успел что-либо сказать, Элиор схватила его за воротник и рывком поставила на ноги.

— Идем со мной. У нас нет времени. — Ее чешуйки плотно прижались ко лбу, подрагивая от сильной, не поддающейся расшифровке эмоции.

Сердце Айрика ухнуло вниз.

Крепко держа его за воротник, Элиор потащила его по коридорам общежития.

Он пытался не отставать от ее быстрого шага. Но она была высокой, а Айрик — еще не достигший своего полного роста — едва не упал, пытаясь идти вровень.

— Элиор…

— На твоих родителей напали. Отравление кудрой.

— Кудрой? — Айрик вырвался из ее хватки, яростный жар обжег его кожу. Он вытянул руку, схватившись за дверную ручку, и резко остановил их обоих. — На них не могли напасть… чем бы ни была эта кудра. Поместье защищено, и никто не может туда проникнуть — ты лжешь!

Хвост Элиор метнулся вперед, обвился вокруг его запястья и болезненным рывком разорвал его хватку.

— Они не были защищены! Они были здесь — в Зармуре. Меньше часа назад.

Айрику показалось, будто его грудь раскололи надвое, сделав легкие бесполезными, а дыхание — слишком поверхностным, чтобы выжить.

— Они бы не стали! Они знают, что нельзя…

— Ты отказываешься подчиняться моему приказу? — Ее чешуя беспорядочно вспыхнула, самые кончики мигали от коричневого до желтого.

Айрик замер, осознание пронзило его: единственной причиной, по которой они могли оказаться в Зармуре, вдали от защиты древнего поместья, было пойти за ним.

За то время, что потребовалось ему, чтобы собраться с мыслями, мускулистый хвост Элиор обвился вокруг его ноги и поволок по полу.

У Айрика не было другого выбора, кроме как позволить тащить себя по коридорам. Как он мог перечить командиру?

— Кудра — это кристалл. Источник бесконечной энергии, — сказала она, практически швырнув его на лестничную клетку. — Но иногда он мутирует во что-то смертоносное.

Айрик слышал, но не мог слушать. Клятва моразира окружала их, нарисованная на стенах, чтобы кандидат никогда не мог о ней забыть.

— Мой отец — моразир, — сказал он. — Неубиваемый.

Хвост Элиор сжался вокруг его лодыжки. После того как его отец отказался работать над протоколами перевода, когда Айрика призвали ступить на путь, Dейнари переназначили Элиор. Превознесенная как вершина самоконтроля моразира, искупившая вину за оплошность, о которой он не знал, она получила от Dейнари редкую честь: обменять Меч Уллиэля на батальон под свое командование. И то, что она вела себя подобным образом…

Она стащила его отбивающееся тело по лестнице во двор, где их ждал аэрокар. Элиор резко открыла дверь и швырнула его внутрь.

— Моразира можно убить, — сказала она со вспышкой эмоций, которой он никогда прежде не видел у командира.

Поездка была быстрой. Менее чем через несколько минут Айрика вытолкнули из машины перед госпиталем.

— Не называй их матерью и отцом, — сказала она приглушенным голосом. — Помни: они для тебя лишь прародители.

Служители проводили их в тускло освещенную комнату, где находился стеклянный бокс, внутри которого стояла большая кровать с двумя фигурами, лежащими бок о бок.

Чувства Айрика напряглись от резкого запаха антисептика и писка аппаратов.

Его родители превратились в две почти неузнаваемые груды, их лица были в крови. Если бы не красная рубашка матери, которую она сшила сама, он бы не понял, что это она.

Он бросился вперед, прижавшись к стеклу, колотя по нему, чтобы прорваться.

Толстая полоса обвилась вокруг его горла, потянув его назад, прямо в вытянутую руку Элиор.

— Ты умрешь, — прошипела она.

— Регенерационные камеры… — крикнул он, поворачиваясь к капсулам на краю комнаты.

— Камеры этого не исправят. И даже если бы они смогли спасти их тела, кудра разрушает разум. — Хвост Элиор ослабил хватку, позволив ему сделать судорожный вдох. — Они бы больше не были твоими.

Разумеется, нет. Ничто хорошее никогда не могло cлучиться с ним.

Зеленый порошок покрывал волосы его матери, пульсируя злокачественным желтоватым свечением.

Айрик вскинул голову, услышав шорох внутри бокса, его сердце взмыло вверх.

Глаза его отца были открыты, и хотя блеск был слабым, они всё еще светились голубым. Живой.

— Отец? — Айрик бросился обратно к стеклу.

Он услышал, как Элиор позади него отдает приказы. Комната опустела, целители и служащие ушли.

Элиор вернулась, прислонившись к стеклу. Черные переливающиеся слезы прочертили дорожки по чешуйкам на ее щеках — изломанная река эмоций, которая показалась Айрику странной для той, кто должна была исчезнуть из их жизней.

Она что-то сказала его отцу. Странные слова на языке, которого Айрик не знал.

Отец Айрика попытался кивнуть. Косичка его испачканных кровью волос скользнула ему на лицо.

Элиор кивнула его отцу, затем вышла; дверь за ней со щелчком закрылась.

Взгляд отца метнулся от Айрика к матери.

— Он здесь? — спросил скрипучий голос матери.

Айрик бросился к изножью их кровати, откуда мог видеть их обоих, и надеялся, что они увидят его.

— Да, я здесь! Мама, посмотри на меня. Я прямо здесь.

Его мать улыбнулась, ее зубы были в крови.

— Мой прекрасный мальчик, — прохрипела она. Ее глаза были открыты, но она смотрела на его отца.

Они погрузились в молчание, и больше не было никаких движений, кроме беспорядочных, слабых подъемов и спадов их грудных клеток.

Словно чья-то рука вонзилась в его собственную грудь и проломила ребра, сердце Айрика бушевало от сокрушительного холода, который поглощал его.

Он обошел их десятки раз, ища хоть какой-то проблеск. Его дыхание стало прерывистым, а кожа покрылась липким потом.

На отце была черная рубашка — еще одно творение матери. Из его кармана выглядывал носовой платок, который Айрик сделал в детстве. Тонкий зеленый шип кудры — точно и по центру — пронзал его насквозь прямо в сердце.

Рука матери шевельнулась, ее пальцы изогнулись и потянулись по простыням, волоча свою тяжесть к груди отца, которая теперь оставалась совершенно неподвижной.

Сердце Айрика было слишком большим и слишком маленьким одновременно. С глубоким смущением и отчаянием он желал лечь между ними, чтобы присоединиться к ним там, куда, как он знал, они направлялись, за пределами всего света, который он мог видеть в этой жизни.

Его мать подняла указательный палец и провела по кривой, неровной строчке носового платка.

— Идеально, — сказала она необъяснимым образом.

Свет во взглядах его родителей потускнел — сине-зеленый оттенок их общего глазного сияния угас в ничто, затмеваемый тьмой, отбрасываемой аппаратами, которые больше не фиксировали жизни.

Он оставался с ними — несколько мгновений или часов, он не мог сказать точно, — то теряя сознание, то приходя в себя; подавление чувств было доведено до предела выносливости, чтобы его горе не давало ему уснуть.

Затем, наконец, слишком поздно, Айрик произнес:

— Прощайте.

***

Это были жнецы, сказали Айрику гражданские силовики. Несвязанные повстанцы, которые торговали оружием на теневых рынках войны за пределами мира. Мутировавшая кудра была желанной добычей. Убийство родителей Айрика было казнью лишенного клинка моразира, который когда-то защищал закон и убивал жнецов на месте. Жнецы были одной из величайших угроз контролю Вейнари, поскольку кудра могла одновременно убивать и дестабилизировать энергозависимые технологии. Его мать, связанная с отцом, была вынуждена разделить ту же участь.

Ему дали три дня отсрочки на траур — потомство не должно было заботиться о своих прародителях. Но Вейнари, понимая его уникальную — «прискорбную», именно это слово использовал генерал Ворн, — ситуацию, дали ему время.

Айрик спал. Он спал так долго, что проснулся и задумался, кто он такой. Иногда он пялился в потолок, запоминая каждую трещинку и несовершенство. В эти моменты в его разум просачивался медленный яд, нашептывая, что лучше никогда не попадаться в ловушку любви так, как по глупости сделали его мать и отец. Если бы его отец остался неприкосновенным, неплененным, непокоренным, то он был бы всё еще жив, а Айрик никогда бы не появился на свет, чтобы чувствовать эту бесконечную скорбь, пожирающую его заживо.

Была причина, по которой слово «любовь» было утеряно для прогресса. Она убила их и прокляла его. В своем одиночестве он теперь мог видеть их только как два гигантских солнца, сжигающих друг друга, полностью поймавших его в ловушку своей гравитации, пока он тоже не будет уничтожен.