ГЛАВА 40

Снова в машине, а до заката ещё несколько часов. Я не знала, что делать и куда ехать. Можно было бы заглянуть к маме, но… нет. Если я появлюсь у неё, она сразу почует неладное и начнёт волноваться. Наверняка вся история прошлой и сегодняшней ночи написана у меня на лице. Не думая, я поехала вслед за поездом по городским улицам, всё дальше в центр.

Дождь уже не шёл, но лужи от вчерашнего ливня и утреннего дождя заполнили все выбоины, и глубину их было не угадать. Мой маленький «Шевроле» раскачивало из стороны в сторону, когда куски асфальта цепляли то одно, то другое колесо. Рынок был закрыт — наверное, из-за погоды. Я поехала дальше, к самой клинике на Дивисадеро.

Синяя вывеска Мальдонадо была сорвана с двери, а на её месте теперь висела другая: «ЗАКРЫТО».

Конечно, клиника закрыта. Гектор едва держится на ногах, Катрина ранена — кому тут управлять всем этим хозяйством? Вопрос только в том, откроется ли она вообще когда-нибудь. Я поехала дальше.

На машине расстояния казались короче, а ориентиры днём было проще найти. Дождь будто смыл с улиц всех людей или это перестрелка прошлой ночью научила всех, кроме меня, сидеть по домам.

Я колесила по улицам, пока не нашла ту, где мы были прошлой ночью. Узнала забор, рядом с которым Гектор ставил машину. Дождь смыл всю кровь того парня. Надо было бы заодно справиться и о нём в окружной больнице.

Медленно проехала по улице к тому месту, где стояла новая церковь «Трёх крестов». Днём, без дождя и вспышек молний, она выглядела куда менее зловеще, чем в той застывшей картинке, что отпечаталась у меня в памяти прошлой ночью. Ворота были сорваны с петель — это точно дело рук Лус, а потом кое-как скреплены переплетёнными цепями. Полицейская лента болталась, сорванная с тех мест, где её привязывали, а одинокий уборщик гонял воду по двору метлой.

Я остановила машину. Уборщик нервно поднял на меня глаза, потом, увидев, что в машине просто девушка, покачал головой и снова принялся гонять воду.

Я сняла ногу с тормоза, нажала на газ и вдруг спереди раздался глухой удар. Я снова ударила по тормозам и выскочила из машины посмотреть, что я сбила.

Перед машиной съёжилась та самая пожилая женщина, которую я вчера вытащила из ливневой канализации.

— Да что же это… Не может быть!

— ¡No te creo!

— Я тебя задела? Ты в порядке? — она по-прежнему была в больничной одежде, промокшей до нитки.

— ¿Estás tan ciego qué no puedes ver? — бурчала она.

— Леди, я всё равно ничего не понимаю. Да что ты вообще тут делаешь?

Женщина упёрла руки в бока, и я поняла намёк.

— Ладно, если я не понимаю, наверное, не стоит и дальше сыпать вопросами. Но ну же…

Я огляделась.

— Откуда ты взялась? Клянусь, секунду назад тебя тут не было.

Она присела на корточки и снова стала водить руками в воде, стекавшей по стоку с более высокого участка улицы.

— Нет-нет-нет, так нельзя. Простудишься.

Она сердито шлёпнула по воде и обдала меня брызгами.

— Эй! Ну это уже перебор.

Она снова сунула руки в воду. Чуть дальше по улице был ещё один ливнесток. Часть воды, которую уборщик выметал со двора «Трёх крестов», стекала сюда, образуя маленький водопад через край тротуара. Похожая на жутковатого пожилого выдра, женщина выудила горсть камней и показала мне.

— Слушай, — начала я. Она снова тряхнула рукой, обдав меня холодными каплями.

— Фу, это отвратительно! Прекрати!

Я отошла от неё и распахнула водительскую дверь. Хватит уже пытаться спасти её силой. Либо она сядет сама, либо я просто уеду. Сейчас мне не нужно спасать всех подряд, моя карточка «спасаю людей» и так уже переполнена. Я показала на машину, жестом, понятным без слов:

— Садись.

Она снова потрясла рукой, водя указательным пальцем по камням на ладони, будто промывала золото в лотке.

— Садись, — повторила я. Наверняка она знает, как работают дверные ручки. Я села в машину, а она хлопнула ладонью по капоту.

— Ты идёшь? — спросила я. Она, пошатываясь, подошла и открыла дверь. Сев на сиденье, она швырнула мокрые камни, которые держала в руке, прямо на приборную панель. По ним потекли тонкие грязные струйки.

— Эй!

Она стряхнула воду с рук на свою промокшую больничную одежду и скрестила руки на груди.

«Хм». Похоже, ни Рейна, ни больница так и не смогли её уберечь. Оставалось только одно место, куда мы могли поехать.

Я медленно поехала обратно к клинике, единственная машина на дороге, выискивая тот путь, по которому вчера Олимпио вёл нас с Ти. Пару раз свернула не туда, но в конце концов оказалась перед домом Олимпио и припарковалась.

— Смотри, — попыталась я объяснить старухе. — Тебе просто нужно пересидеть одну ночь в безопасном месте. Никому не стоит быть на улицах сегодня. Сегодня случится что-то очень плохое.

Единственное, что я прочла на её лице, — раздражение, скорее всего, из-за меня.

— Прости. Хотела бы я всё объяснить.

Я перебрала в голове те крохи испанского, что знала, и решилась:

— Noche muy malo, mucho dolor. Останься в помещении!

Она резко подалась вперёд, схватила один из камней, который не укатился с панели, и сунула его мне.

Я взяла его. По крайней мере, теперь он был сухой. И вообще он не очень-то походил на камень.

— Это не камень, да? — я поднесла его к тускнеющему свету за окном. — Это кость пальца.

Совсем не такая, как татуировка, что была у Катрины и Адрианы, — длинная, изящно изогнутая. Она посерела от грязи, но ошибиться было невозможно.

Я подняла ещё один камень, упавший на пол машины. Это был обычный камень. Как и все остальные. Только не этот.

— Ладно. Мы поднимемся к парню, к Олимпио. И там ты всё расскажешь, хорошо?

Откуда бы она ни взяла эту кость, Олимпио поможет мне заставить её всё выложить.

***

Потребовалось время и немало усилий, чтобы довести её по лестнице до двери курандеро. Я постучала три раза, и Олимпио выглянул наружу.

— Так я и знал, что видел тебя внизу! — воскликнул он. — Ты никогда не говорила, что у тебя есть машина!

— Ты и не спрашивал, — ответила я и отступила, чтобы он увидел женщину, которую я привела.

— Опять она?

— Да. Прости. Можно она тут побудет?

Олимпио тяжело, с недовольным фырканьем вздохнул.

— Я просто добавлю это ко всему остальному, что ты должна моему дедушке. Не забывай: ты и за прошлую ночь ему должна.

— Я выпишу ему чек. Честно. Только вот это, последнее дело.

— Ладно, — он отступил и распахнул дверь пошире, чтобы мы могли войти.

Он ушёл за полотенцем для старухи, а мы остались в той же комнате, где я была вчера. Только теперь тут не было ни креста из фольги, ни змей. Курандеро сидел в углу на стуле, окружённый свечами и статуэтками. Когда Олимпио вернулся, он окинул меня взглядом.

— Ты в порядке?

— Да. Мне просто нужно, чтобы ты перевёл. А потом — чтобы ты её уберег на эту ночь.

— Большой чек, — предупредил Олимпио.

— Я всё понимаю.

Я посмотрела на старуху и достала из кармана кость пальца.

— Откуда ты это взяла, бабушка? — я перевела взгляд на Олимпио. — Это очень важно. Заставь её рассказать.

Олимпио перевёл мой вопрос, хотя у меня сложилось впечатление, что старуха и так всё прекрасно понимала.

— Миктлан, — проговорила она.

Олимпио подождал, не добавит ли она что-нибудь. Когда она не стала, он снова задал вопрос.

— Миктлан, — она кивнула, на этот раз твёрдо.

Олимпио пожал плечами.

— Это не слово. Я не знаю, что оно значит.

Тут заговорил курандеро, и Олимпио нахмурился.

— Мой дедушка говорит… это вроде как слово для ада.

Я перевела взгляд с Олимпио на курандеро и обратно.

— Полагаю, тот, кому принадлежал этот палец, с этим бы согласился.

Я подошла и прислонилась спиной к стене — почти так же, как прошлой ночью, когда смотрела, как курандеро лечит Ти. Где-то тут была ниточка, связывающая всё воедино. Мне оставалось только её разглядеть. Я сжала кость в кулаке, пытаясь собраться с мыслями.

То место, где я видела Адриану в ловушке, было набито костями. А к следующей ночи, когда туда добралась Лус, оно оказалось полностью вычищено. И новая церковь «Трёх крестов», на которую мы пытались напасть, тоже была пуста.

Адриана и все эти кости были где-то. Я готова была поспорить, что они до сих пор в одном и том же месте.

Ти говорил, что работал по ночам в каком-то тёмном месте. Без света. Может, есть ещё одна локация? Но если да, то где?

Старуха встала прямо передо мной. Её глаза горели, она пыталась донести до меня что-то, чего я не могла увидеть. Я покачала головой — точно так же, как чуть раньше качал головой уборщик, глядя, как она возится в стоках, пока он гонял ту воду, которая никак не хотела уходить.

Потому что стоки были забиты. Те самые стоки, в которых я нашла старуху, где она, в свою очередь, нашла кости. Это было похоже на тот овраг, где я её впервые обнаружила, под землёй, в темноте, в месте, похожем на ад.

— Олимпио, — мне пришлось на секунду задержать взгляд, чтобы сфокусироваться на парне снова. — Мне нужно, чтобы ты объяснил, как добраться до того оврага у Текато-Тауна.

— О нет… — Олимпио яростно замотал головой.

— Мне надо туда попасть.

Старуха вдруг начала хлопать в ладоши от радости, словно безумная обезьянка с тарелочками.

— Если ты туда пойдёшь, я хочу с тобой, — заявил Олимпио.

— Ни за что.

— Ты не знаешь дороги. Там может начаться паводок…

— Тем более тебе нельзя со мной.

— Нет, я должен!

Я взглянула на его деда, взглядом умоляя его вразумить внука.

Курандеро медленно произнёс:

— El siente la llamada, debe contestar.

— Видишь? Мой дедушка согласен. Он говорит, что это моё призвание — идти с тобой, — перебил Олимпио, пока дед продолжал говорить, и скривился. — Серьёзно?

Курандеро кивнул. Олимпио поднял на меня глаза.

— Он говорит, ты должна взять нас обоих.

Я моргнула. Как мы собираемся спускать кого-то с костылями по крутому бетонному склону оврага? А уж тем более пробираться потом по туннелям?

Олимпио словно прочитал мои мысли.

— Не его. Её, — он скорчил гримасу в сторону старухи.

Это было едва ли не хуже.

— В зону возможного паводка, под землю, пока на улице идёт дождь? — я переводила взгляд с одного на другого и ждала, что хоть кто-нибудь здесь проявит благоразумие — потому что точно не я.

— Это единственный путь. Мне суждено пойти. И ей тоже, — настаивал Олимпио.

— Ты уверен в этом? — спросила я у деда Олимпио, и тот кивнул.

— Похоже, с пророчеством не поспоришь. — Я тяжело вздохнула.