ГЛАВА 19

К счастью для меня, он ещё не ушёл.

Пока Олимпио рассказывал доктору Товару, что случилось, я завела женщину внутрь, а сама метнулась в подсобку. Запасной футболки у меня не было, но я постаралась как следует отмыться в маленькой больничной уборной. Намылилась чуть ли не до подмышек, умыла лицо, плеснула водой на шею. Чёрт, она же царапалась, когда скользила по закруглённому дну туннеля — чуть ли не на каждом шагу. Теперь я и сама не могла разобрать, где на шее и плечах следы от трения, а где — когтистые бороздки. Вся кожа вокруг была ярко-красной. Я тёрла мылом, смывала, снова намыливала и споласкивала. Старую футболку хотелось не просто снять, а сжечь.

В дверь постучали.

— Хочешь запасную футболку? — спросил из-за двери Гектор.

Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы высунуть руку.

— Да, пожалуйста.

Он протянул вещь, и я натянула её. Пахла она лёгким мужским дезодорантом, будто её уже кто-то носил или просто хранили рядом с чем-то таким. Запах был приятный.

Выйдя, чувствуя себя хоть чуточку чище, я увидела, что он ждёт в коридоре.

— Спасибо.

Гектор кивнул, словно постоянно раздавал сотрудникам свои футболки.

— Ждём скорую. У неё сильное обезвоживание, нужны антибиотики, и я не повезу её в своей машине.

— И правильно. — Я коснулась пальцами шеи, там, где остались царапины, и нащупала бугорки ран — словно на коже выросли крошечные «лежачие полицейские».

— Дай посмотрю. Ты промыла?

Я не ответила, просто посмотрела на него так, что вопрос отпал сам собой.

— Прости. Надо было спросить.

— Хм. — И всё же мне стало спокойнее от того, что кто-то это увидел. Если я вдруг умру от какой-нибудь трагической, но вполне излечимой ерунды вроде лихорадки от кошачьих царапин, хоть кто-то будет знать, как и почему.

— Что вообще заставило тебя туда полезть? — спросил он, осторожно проводя пальцами по краю раны на моей шее. Я вздрогнула от неожиданности его прикосновения, а потом скрестила руки, делая вид, будто меня внезапно пробрал озноб, хотя на дворе стоял июль. — Это было глупо.

Я подняла на него глаза. В его тёплых карих глазах читалось то же самое сострадание, с каким он смотрел на пациентов.

Что я могла ему сказать? Что мне нужно было кого-то спасти, потому что казалось, будто я не могу спасти маму?

Отвернувшись, я почувствовала, как близко он стоит.

— Мне показалось, я кого-то слышу.

— В ливнёвке? Ну конечно. — В его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но без злобы.

— Просто звук был такой, будто там кто-то есть. А потом и Олимпио его услышал.

Гектор покачал головой, словно отметая все наши оправдания.

— Я уже с ним поговорил. Сказал, что в следующий раз надо думать головой. Это опасный район. Вы оба могли погибнуть.

Я закатила глаза.

— Спасибо, мам.

— Может, тебе твоя жизнь и не особо дорога, но вся семья Олимпио держится на нём. — Мне нечего было на это ответить, и щёки вспыхнули от стыда. Наконец Гектор отступил на шаг. — В любом случае, скорая уже в пути.

***

Я пошла за ним обратно в приёмную, где сидела старуха. Она куталась в своё чёрное одеяло, несмотря на жару, и я могла только гадать, насколько тщательно придётся дезинфицировать кресло, на котором она сидела, скорее всего, в понедельник тут развернётся целая операция.

— Мы закончили? — спросил Олимпио, переводя взгляд с Гектора на меня и обратно.

— Да. Спасибо. — Гектор достал кошелёк и протянул Олимпио десятку. Потом Олимпио подошёл ко мне. Я нашла десятку и отдала ему. Он оглядел меня с ног до головы и хмыкнул. Тогда я порылась в кармане и высыпала ему всю мелочь, оставшуюся от сдачи за фонарик.

— Знаешь, откуда я знал, что мы не умрём? — спросил он, пряча деньги.

— Откуда?

— Ла Льорона не может быть бабушкой, так как она же убила всех своих детей.

— Ха. — Я усмехнулась. И тут наш короткий момент облегчения прервал звук капающей воды: с кресла на пол падали капли. Женщина обмочилась.

Олимпио побледнел.

— За такие деньги я на это не подписывался. — И он рванул к двери.

***

Парамедики подняли её на носилки. Она дралась, вцепляясь в них, как дикая кошка. Без чёрного одеяла она была совершенно голой — они накрыли её простынёй из своей машины скорой помощи. Я знала, что её повезут в Окружную — единственное место, куда вообще берут таких пациентов. Даже сейчас, когда медицинская страховка становилась всё более распространённой, больницы не спешили открывать двери для самых тяжёлых и сложных. Старые привычки умирают медленно. Водители скорых, полжизни возившие самых больных и самых агрессивных именно вОкружную, не собирались менять привычки за один день.

Когда её увезли, Гектор выбросил одеяло. Мне было неловко смотреть, как он отправляет в мусор то, что, возможно, было её единственной вещью на всём белом свете, но оставить его было нельзя — это была настоящая чашка Петри. Я пообещала себе, что куплю ей новое, если когда-нибудь увижу её снова. Хотя, скорее всего, она пробудет там несколько недель, на антибиотиках, седативных, а возможно, и в фиксаторах.

Потом мы закрыли клинику, и Гектор запер за собой двери.

Он проводил меня до станции.

— Нанеси на шею «Неоспорин». И почаще меняй повязку.

— Я ведь медсестра, помнишь? — сказала я. Он посмотрел на меня так, что стало ясно, что сегодня я перешла черту. — Ладно, ладно, буду. И постираю твою футболку, верну тебе.

— Не переживай. Просто поправляйся. Позвони, если что-то изменится. — Он похлопал себя по карманам и нашёл визитку. Протянул мне.

Мне удавалось получить номера телефонов и менее романтичными способами, едва-едва. Я поморщилась и взяла его у него.

***

Было всего пять часов, когда я добралась домой, но я валилась с ног. Два дня покраски стен, а потом этот скрюченный марш-бросок по ливнёвкам, и у меня были проблемы не только с шеей.

Я долго стояла под душем, и каждая капля, попадавшая на рану, обжигала. Я терпела, оттирая остатки грязи, истратив, казалось, половину куска мыла.

После намазала шею «Неоспорином», заклеила марлевой повязкой, запасы я прихватила ещё с прошлой работы, и рухнула в кровать, поставив будильник.

Проснулась я от мурлыканья Минни, как всегда погладила её, пока окончательно не пришла в себя, и вдруг поняла, что за окном темно. Чуть не пнула себя. Столько усилий, чтобы вернуться к дневному режиму, и вот теперь я буду не спать всю ночь.

Хуже того, я пропустила ужин с мамой. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Посмотрела на телефон. Десять вечера. Слишком поздно звонить. Конечно, она пыталась дозвониться, прислала тревожное сообщение. Я проверила громкость — она была включена. Я просто проспала все её звонки. Написать сообщение? Питеру? Что делать? Чёрт!

Я отправила письмо на электронную почту, надеясь, что кто-нибудь проверит его утром. Они пойдут в церковь, может, заглянут в почту до службы или после? Можно будет позвонить в девять. Не думаю, что мама в состоянии выходить из дома, но знаю, что если не может, то смотрит проповеди по телевизору.

У меня оставалось так мало времени на то, чтобы побыть с мамой, если только я не сумею вытрясти ответы из какого-нибудь вампира, который при этом не захочет меня убить. А это сразу исключало Дрена. Чёрт.

Шея всё ещё болела. Проклятье. Я встала и поплелась в ванную. По дороге споткнулась и ударилась пальцами ног.

Да чтоб тебя!

Может, если я перестану ругаться на Бога, он станет добрее ко мне. С другой стороны, справедливый Бог не стал бы забирать у меня маму из-за рака груди, верно?

Я вздохнула и сползла на пол в ванной, вместо того чтобы снова смотреть на себя в зеркало. Шея горела — и гордость тоже. Что я вообще делаю? Гоняюсь за надеждой вылечить маму, как за безумной бабочкой. Каждый раз, когда мне казалось, что я почти поймала ответ, руки оставались пустыми, или ещё хуже: мои мечты разбивались вдребезги.

Может, стоит просто уволиться из клиники и провести то немногое время, что осталось, рядом с ней. Никто бы меня не осудил. Можно ненадолго переехать обратно. Они с Питером превратили мою старую комнату в гостевую. Я знала, что кровать там всё ещё стоит.

Я подтянулась, ухватившись за край раковины.

Облокотилась на раковину и свободной рукой сдернула пластырь. Марля отлипла, окрашенная желтоватым — гнойным экссудатом. Царапины были красными и сочились.

— Фу. — А теперь, когда я встала, мне стало нехорошо. Да и выглядела я, судя по тусклому свету в ванной, не лучше. Всё тело ныло после сегодняшнего, я спала в неудобной позе, а теперь ещё и с инфекцией приходилось бороться.

Я верила в свой «медсестринский» иммунитет — сколько раз я подхватывала что-нибудь в больнице, приходила домой с температурой, а наутро просыпалась здоровой. К тому же единственное отделение неотложной помощи, куда я могла бы поехать посреди ночи, — это окружная. А туда я ни за что не поеду.

Я собрала волосы в хвост, зашипев от боли, когда подняла руки выше головы, и снова залезла под душ. Прямую струю на шею направить не получалось, было слишком больно, но я наклонила голову так, чтобы вода стекала, и осторожно протёрла кожу намыленной мочалкой. Вытерлась, заново перевязала рану и, шатаясь, вернулась в кровать. Сухим глотком проглотила «Амбиен». Последнее, что я запомнила, горький привкус на языке, пока таблетка проваливалась вниз.