«Вся история человечества — это история борьбы за ресурсы. Древесина, уголь, нефть, газ, гелий-3. Теперь — марсианская „живая нефть“. Закономерно, что за этим новым ресурсом следуют и новые войны. Они будут не „горячими“, как в XX веке, а максимально изощренными: агентура, промышленный шпионаж, диверсии, использование ЧВК, кибератаки. Поле боя сместилось в космос, охватывая все Внеземелье. И победа достанется не тому, у кого больше пушки, а тому, кто лучше умеет ждать, анализировать и наносить точные удары».

(Из книги «Ресурсные войны: от Земли до Цереры» профессора В. В. Лапшина, 2147 год)

1

Земля. Россия.

Прошло десять дней с того момента, как группа Круглова вскрыла пещеру под скважиной Р-17. За это время данные успели пройти первичную обработку, а расшифрованное сообщение легло на стол Президенту. Совещание Совета Безопасности было назначено на утро следующего дня.

Москва встретила участников совещания мелким, по-осеннему бесконечным и нудным дождем. Он негромко стучал по крышам, уныло барабанил по бронированным стеклам ведомственных лимузинов и размывал очертания Кремлевских башен в серой, промозглой дымке.

Зато внутри, в одном из защищенных залов Совета Безопасности, расположенном глубоко под землей, под толщей бетона и стали, не чувствовалось ни дождя, ни ветра, ни смены времен года. Здесь царила особая, стерильная атмосфера, пропитанная невидимым напряжением — такое всегда возникает, когда в одном помещении собираются люди, облеченные высшей властью и колоссальной ответственностью за судьбу огромной страны.

Зал был со вкусом отделан панелями из карельской березы, источавшими едва уловимый, благородный древесный аромат. Мягкий свет лился из скрытых источников, не давая теней, а в центре главное место занимал длинный овальный стол из черного полированного дерева, вокруг которого уже рассаживались приглашенные. Стулья с высокими спинками, обитые темно-зеленой кожей, были расставлены так, чтобы каждый участник чувствовал себя равным среди равных, но при этом главенствующее место за столом оставалось незыблемым. Перед каждым «рыцарем Овального стола» стоял тонкий голографический терминал, готовый в любой момент развернуть объемные схемы, карты и графики, но пока молчавший. Техника словно затаила дыхание перед началом важного разговора.

Микрофонов не было: здесь они были не нужны, акустика зала была настроена его создателями идеально, позволяя не повышать голос. В углу, у двери, застыли двое сотрудников охраны в строгих костюмах. Впрочем, спецы настолько сливались с интерьером, что о них обычно забывали через минуту после начала заседания.

Президент Российской Федерации Александр Владимирович Арцеулов вошел в зал быстрым уверенным, но не суетливым шагом. Так входит в свой кабинет хозяин, знающий здесь каждый угол. Это был крепкий высокий мужчина пятидесяти с небольшим лет, короткой шеей хорошего боксера и коротко стриженными темными волосами, уже тронутыми заметной сединой на висках. Взгляд его серых глаз был внимательным и спокойным. Сегодня на Президенте был темно-синий деловой костюм без галстука — дань современной моде и одновременно знак того, что совещание, при всей официальности, будет носить рабочий, а не протокольный характер. Арцеулов не был ни самодуром, ни пламенным трибуном — он был тем, кого в прессе уважительно называли «крепким хозяйственником», человеком, который умел слушать, анализировать и принимать решения, не поддаваясь эмоциям.

— Добрый день, товарищи, — Президент поздоровался совсем негромко, но в акустике зала его голос прозвучал отчетливо и весомо. — Прежде чем мы начнем, хочу сразу задать тон всему совещанию. Я собрал вас здесь в столь представительном составе не ради протокола. Некоторые из вас, возможно, думают: «У нас что, других проблем нет?» Конечно, они есть. Более того, их полно. Как говорится, вагон и маленькая тележка: внутренняя политика, экономика, социальная сфера — все это требует самого пристального внимания. Отчего же тогда Совет собрался по какому-то марсианскому проекту? — Он обвел взглядом присутствующих, и на некоторых лицах действительно промелькнуло легкое смущение, которое не укрылось от внимательного взгляда Арцеулова. Думали, действительно думали так, и недоумевали, и хотели понять. — Так вот, товарищи. То, что мы обсуждаем сегодня, напрямую касается и внутренней политики, и экономики, и социальной сферы, и, что самое главное, самого существования нашей страны как великой державы в ближайшие десятилетия. Поэтому прошу отнестись к разговору со всей серьезностью. Докладывать по своей теме прошу по существу, но без упущения важных деталей. Начнем со… скажем так, с научной части. Андрей Николаевич, пожалуйста, вам слово.

2

Академик Андрей Николаевич Волин не спеша поднялся со своего места. Это был сухощавый подтянутый мужчина, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но с живыми, молодыми глазами, в которых светился острый, не утративший с годами ясности ум. Волина знали как легенду отечественной науки, главу Института астробиологии и планетарных ресурсов, человека, чьи работы по изучению внеземных форм органики перевернули представления о возникновении жизни во Вселенной.

Однако его пригласили главным докладчиком не только из-за научного авторитета. Академик Волин был одним из немногих, кто еще четверть века назад предсказал возможность существования на Марсе «биогенных углеводородов». Тогда над ним посмеивались даже коллеги, называя его теории «фантазиями неуемного пенсионера». Потом, когда прогнозы Волина блестяще подтвердились, смеяться перестали все, и именно его слово имело решающий вес при оценке значимости находки.

Несмотря на свой возраст — девяносто восемь лет! — двигался академик удивительно легко, да и выглядел не старше шестидесяти пяти. Впрочем, удивляться тут было нечему — российская медицина, особенно гериатрия, за последние полвека добилась поистине ошеломительных результатов в увеличении продолжительности жизни. И разумеется, Андрей Волин, как один из самых важных для развития страны людей, испытал все самые современные биотехнологии — в том числе и на себе, отмахиваясь от предупреждений.

— Товарищ Президент, уважаемые коллеги, — начал Волин, и его глуховатый, но твердый голос заполнил зал. — Я постараюсь быть предельно конкретным, хотя тема, о которой пойдет речь, требует некоторого научного и даже… хм… политического введения. Прошу прощения заранее, если где-то увлекусь — это, так сказать, моя профессиональная болезнь.

Он чуть улыбнулся, и по залу пробежал легкий, понимающий смешок. Президент едва заметно кивнул, без слов попросив ученого продолжать.

Волин ненадолго задержался взглядом на министре энергетики, который недовольно покачивал головой, погруженный в свои мысли. Академик понимал, что многие из присутствующих смотрят на Марс просто как на очередную точку на карте. Пояс астероидов уже в работе, а здесь… еще одна «золотая жила», которую нужно освоить.

— Но, прежде чем я начну, — сказал Волин, и в его голосе прозвучало что-то, что невольно заставило всех насторожиться, — хочу задать вам вопрос, который, возможно, многим из вас покажется риторическим. Но ответ на него определит все.

Он обвел взглядом зал, задержавшись на угрюмом лице министра обороны.

— Мы собрались здесь, чтобы решить судьбу… чего? Страны? Планеты? Ресурса? Или, может быть, человечества? Нас самих? — ученый сделал короткую паузу, давая словам осесть в тишине. — То, что наши специалисты сейчас изучают на Марсе — это фантастика. Энергоемкость невероятна, да. Но разве вы не понимаете, что за этим кроется? Ведь это вещество могло стать причиной гибели целой цивилизации! Мы стоим на пороге, товарищи. И если будем действовать, как в прежние времена — с шашкой наголо, без оглядки, — рискуем повторить их путь.

— Андрей Николаевич, — подал голос министр экономики, и в его тоне послышалось раздражение. Волин внутренне усмехнулся, — при всем уважении, мы здесь не для того, чтобы фантазировать и философствовать о далеких мирах. У нас есть четкая задача: защитить уникальный ресурс и продолжить работу.

— Вот именно! — Волин воинственно вскинулся и даже вроде бы стал выше ростом. — Защитить! Но что, если сам этот ресурс является… оружием? Что, если это не нефть, а некий биологический код, который может быть активирован? И от кого тогда нам придётся защищаться?

— Домыслы! — пренебрежительно отмахнулся министр обороны.

— Какие у вас есть доказательства, товарищ академик? — жестко перебил его генерал-майор Корсаков.

— Пока — только научная интуиция и ряд мест из доклада Круглова, которые я перечитал с особенным вниманием, — спокойно, но с легким вызовом ответил Волин. — И все же, я предлагаю подумать: кто мы сейчас? Первопроходцы или мародеры, рискующие очень многим? От ответа на этот вопрос зависит, что мы будем делать завтра. И будем ли мы вообще что-то делать. Но вы правы, я продолжу.

В зале повисла напряженная тишина, и только слышно было, как президент Арцеулов, задумавшись, постукивает пальцами по столу.

— Итак, — Волин коснулся сенсора на своем терминале, и над центром стола бесшумно развернулась объемная голограмма сложной, ветвистой структуры, переливающейся разными цветами. — То, что вы видите перед собой, — плод интенсивнейшего мозгового штурма наших ведущих специалистов, всесторонне проанализировавших доклад, несколько дней назад полученный с Марса. Это усредненная модель молекулы марсианской… скажем для простоты, «нефти», построенная в том числе на основании уже имеющихся образцов ранее открытых нами на Марсе углеводородов. Наши специалисты на базе «Королев» — люди творческие, и поэтично дали ей целый ряд названий, таких как «черный лед», или… хотя я все-таки не поэт, и, пожалуй, воздержусь от цитирования. Понимаю, что вам, как не специалистам, эта модель ровным счетом ни о чем не говорит, так что позволю себе пояснить. На первый взгляд, это обычное углеводородное соединение, весьма похожее на земную нефть. Но дьявол, как всегда, кроется в деталях. Обратите внимание вот на эти ответвления, — академик парой жестов сенсорной указки подсветил несколько участков молекулы, которые замерцали ярко-алым. — Это так называемые «энергетические кластеры» — группы атомов, образующие уникальную пространственную конфигурацию, которая не встречается в земной органике. Подчеркиваю — не встречается ни при каких условиях, никак и нигде. Именно они, по нашей гипотезе, являются причиной аномально высокой энергоемкости данного вещества. Один кубометр — я намеренно избегаю устоявшегося термина «баррель» — этого вещества при сгорании или, точнее, при управляемом термохимическом разложении в специальных реакторах, выделяет энергии в сорок — сорок пять раз больше, чем кубометр лучшей земной нефти. Понимаете, что это значит? Это означает, что одного танкера с… ну ладно, пусть будет «черный лед» … так вот, всего одного! — будет достаточно, чтобы обеспечить энергией такой мегаполис, как Москва, в течение года.

По залу прошел шорох. Министр энергетики, еще не старый, но грузный мужчина с усталым лицом и мешками под глазами — следствие бессонных ночей над отчетами о состоянии энергосистемы страны, — напряженно подался вперед, не сводя глаз с голограммы.

— Андрей Николаевич, — прервал молчание Президент, — вы сказали «по нашей гипотезе». Значит, точного объяснения этому феномену пока нет?

— Совершенно верно, Александр Владимирович, — кивнул Волин. — Нет таких, которые бы стройно смогли объяснить все особенности, не вступая в противоречие в деталях. Мы, конечно, выдвинули несколько гипотез, но ни одна из них пока не является окончательной. Перечислю основные, чтобы уважаемые коллеги понимали масштаб, хм… загадки.

Академик сделал паузу, собираясь с мыслями, глотнул минеральной воды из высокого стакана и продолжил:

— Первая — импактная гипотеза, и здесь на первый план выступает регион Эллада, где, собственно, и ведутся исследования. Это равнина, самая глубокая на планете Марс, в силу своего ударного происхождения. Гипотеза предполагает, что марсианская нефть сформировалась в результате падения на планету особо крупного астероида, богатого редкими изотопами и минералами, около трех миллиардов лет назад. Ударная волна и выделившееся тепло запустили уникальные химические реакции в местной биосфере, которые привели к образованию этих самых «энергетических кластеров». Представьте себе гигантский природный реактор, в котором смешались космическое вещество и марсианская органика. Если эта теория верна, то мы имеем дело с уникальным космохимическим процессом, который невозможно воспроизвести в земных условиях. Но…

— Есть и вторая гипотеза? — спросил министр обороны, высокий человек с жестким лицом кадрового военного, сидевший напротив Волина.

— Разумеется, есть и вторая. Гипотеза радиоактивного происхождения, — Волин, никак не высказывая своего недовольства тем, что его перебили, переключил голограмму, демонстрируя карту Марса с отмеченными зонами повышенной радиоактивности. — Известно, что на Марсе есть регионы с аномально высоким почвенным содержанием радиоактивных элементов — урана, тория, калия-40. Кстати, почему сформировались такие области, мы тоже доподлинно не знаем. Возможно, древние марсианские микроорганизмы, обитавшие в этих зонах, использовали энергию радиоактивного распада для синтеза углеводородов. Они встраивали в молекулы нефти своеобразные «ловушки» для ионизирующего излучения, которые мы и наблюдаем как «энергетические кластеры». Это похоже на природный аналог наших атомных реакторов, только в микроскопическом масштабе. Подтверждение этой гипотезы будет означать, что марсианская нефть — это не просто топливо, а концентрат радиохимической энергии, накопленной за миллиарды лет.

— Однако, — Волин поднял палец, — обе эти теории не объясняют одного важнейшего факта, который стал известен после недавнего вскрытия пещеры на Р-17. Те самые «полости», которые обнаружила группа Круглова, — это не природные образования. Нет, они имеют правильную геометрическую форму, сложную внутреннюю структуру и, что самое поразительное, обладают признаками саморегуляции и защитной реакцией на внешнее вмешательство. Когда защищенный зонд попытался взять пробу, система активировалась и уничтожила его. Это поведение нехарактерно для природных объектов. Поэтому мы сейчас выдвинули третью гипотезу — самую спорную, скороспелую и сырую, но, на мой взгляд, наиболее соответствующую имеющимся данным.

Он сделал паузу, обводя острым, насмешливым взглядом ошеломленно притихший зал.

— Мы называем ее «гипотеза направленной эволюции». Согласно ей, «полости» или «соты» и сопутствующие им структуры — подробнее вы сможете прочитать в докладе, копии которого получили все присутствующие — это результат целенаправленной инженерной деятельности некоей древней цивилизации, существовавшей на Марсе около трех с половиной миллиардов лет назад. Они создали симбиотическую систему, в которой микроорганизмы, строение которых еще предстоит выяснить, были «запрограммированы» на производство сверхэффективного топлива. Для чего? Возможно, для собственных энергетических нужд — представьте себе цивилизацию, чья энергетика основана на биотехнологиях. Возможно, для каких-то целей, которые мы пока не можем даже вообразить. А может быть… — Волин помолчал, тщательно подбирая слова, — может быть, это вообще не топливо в нашем понимании. Может быть, эта система была создана как «подарок» или некое послание тем, кто придет после них. Тем, кто сможет ее понять и использовать. Вот только подарки бывают разные. Как говорится: «Бойтесь данайцев, дары приносящих».

— Все это, конечно, в голове не укладывается… То есть мы не исключаем, что нефть, которую мы добываем, — это наследие инопланетного разума? — скептически уточнил командующий Космическими войсками, сухой, подтянутый генерал-полковник с орденскими планками на кителе.

— Не просто не исключаем, — твердо ответил Волин. — Лично я, как и все мои коллеги, склоняюсь к тому, что это наиболее вероятное объяснение. Слишком много факторов указывает на разумное проектирование. Геометрия «сот», материал стен, который мы не можем идентифицировать, микроканалы, по которым циркулирует питательная среда — все это говорит о технологиях, намного превосходящих наши нынешние возможности.

В зале снова повисла тишина — теперь напряженная, тяжелая и почти осязаемая. Министр иностранных дел, элегантный мужчина с вежливой профессиональной улыбкой, которая сейчас исчезла с его лица, поднял руку:

— Андрей Николаевич, правильно ли я понимаю, что мы, по сути, замахнулись на добычу ресурса, который может принадлежать… или, скажем так, быть оставленным другой цивилизацией? Не возникнет ли у нас проблем… этического или даже юридического характера, если эта цивилизация все еще существует?

— Отличный вопрос, — кивнул Волин. — Вообще-то, я не юрист. Но, насколько мы можем судить по геологическим данным, цивилизация, создавшая эти сооружения, исчезла или покинула Марс около двух миллиардов лет назад. Никаких признаков ее присутствия, кроме этого подземного комплекса, мы не обнаружили. Впрочем, у нас было очень мало времени для полномасштабного сбора данных. И, тем не менее, если смотреть с этической точки зрения… Что ж, мы исследуем и используем наследие мертвой цивилизации, как археологи изучают древние города. С юридической — Марс не принадлежит никому, и право на его ресурсы достается тому, кто первым их освоил. Это закреплено международными соглашениями, которые, кстати, наши западные «партнеры» сами же инициировали в начале века, когда думали, что будут первыми на Марсе.

— Продолжайте, Андрей Николаевич, — Президент снова чуть заметно улыбнулся, оценив иронию. — Что с практическим применением? Кроме энергетики.

— О, вот это самое интересное, — Волин снова коснулся терминала, и голограмма сменилась изображением различных материалов — от прозрачных пленок до матовых блоков. — «Черный лед» — это не просто топливо. В перспективе это сырье для принципиально новых материалов. Углеродные нанотрубки, полученные из марсианской нефти, обладают прочностью, на порядок превышающей земные аналоги. Представьте себе трос, способный выдержать нагрузку в сотни тысяч тонн при диаметре в несколько миллиметров — это реальность. Полимеры на ее основе выдерживают экстремальные температуры — от абсолютного ноля до плюс пяти тысяч градусов — и при этом не разрушаются под воздействием жесткой радиации. А катализаторы, синтезированные с использованием «энергетических кластеров», способны ускорять химические реакции, которые на Земле считались невозможными — например, прямой синтез аммиака из азота и воды при комнатной температуре, без гигантских давлений и температур. При запуске это произведет революцию в производстве удобрений, а значит, и в сельском хозяйстве. Контроль над этим марсианским ресурсом — это контроль над энергетикой, над материаловедением, над химической промышленностью, над продовольственной безопасностью. Это, товарищи, если хотите, ключ к неоспоримому технологическому доминированию в двадцать втором веке.

— Ключ, который очень хотят заполучить наши… заклятые партнеры, — произнес Президент, и в его голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Товарищ Корсаков, прошу вас.

3

Глава Службы внешней разведки генерал-майор Корсаков, человек с широким, тяжелым лицом и холодным, ничего не упускающим взглядом профессионального контрразведчика, тот самый, с которым Круглов разговаривал по защищенному каналу, поднялся и, не тратя времени на предисловия, развернул перед собравшимися карту, усеянную красными и синими метками. Его движения были скупыми, экономными и точными — привычка, выработанная годами оперативной работы.

— Товарищ Президент, уважаемые коллеги. Уже некоторое время мы, совместно с другими ведомствами, проводим операцию «Сирена», в ходе которой был осуществлен перехват подозрительного пакетного сигнала, уходящего с базы «Королев» на западный спутник-квантретранслятор. За прошедшее время нам удалось значительно продвинуться. Мы с высокой долей вероятности установили, что на базе действует агент иностранной разведки, завербованный, по нашим данным, около трех лет назад, еще до отправки на Марс. Его задача — саботаж добычи, и, что более вероятно после последних событий, захват технологии и образцов «живой нефти». Мы также выявили канал связи агента с неким куратором, находящимся на одной из орбитальных станций, а точнее, на «Мире-2». Судя по всему, куратор ретранслирует сигналы на Землю, используя сложное шифрование и цепочку подставных адресов. К сожалению, вскрыть личность куратора и шифр пока невозможно. Даже зная местонахождение посредника, мы не можем установить его, так как «Мир-2» — это, по сути, целый город с достаточно многочисленным «населением», состоящим из граждан нескольких государств.

— Но известно, кто стоит за этим? — спросил министр энергетики.

— Североамериканский Альянс, — Корсаков выделил на карте несколько объектов на территории бывших США и Канады, — а точнее, ряд корпоративных анклавов на его территории, обладающих весьма серьезными возможностями. Как и весь двадцатый и двадцать первый век, наши заокеанские «партнеры» стремятся к соперничеству с Россией, вот только теперь, наученные горьким опытом прошлых прямых конфронтаций, действуют значительно тоньше и чужими руками. Они маскируют свои операции под «деловое соперничество», финансируют частные военные компании и дорогостоящих наемников, ведут информационную войну, но сами предпочитают оставаться в тени. Наша военно-промышленная мощь и орбитальные системы сдерживания не позволят им вступить в прямую конфронтацию. Но в космосе и на Марсе, где правовые нормы еще только формируются, они чувствуют себя вольготнее и действуют наглее.

— Что по Европе? — поинтересовался Президент.

— Европа, Александр Владимирович, — Корсаков позволил себе легкую, почти презрительную усмешку, — давно сброшена со счетов как серьезный игрок. Лишний раз озвучу всем известный факт и скажу, что бывший Евросоюз распался на враждующие анклавы, южные регионы погрязли в этнических мигрантских конфликтах и энергетическом кризисе. Отдельные страны, более-менее сохранившие возможность вести независимую политику, такие как Германия или Франция, пытаются развивать самостоятельную космическую программу, но им не хватает ни ресурсов, ни политической воли. И в ближайшие десятилетия не хватит точно. Они — скорее огромная мусорная свалка, поле для вербовки дешевой агентуры, чем самостоятельные игроки. Их разведки работают в основном на Альянс, на жестком «поводке» и в условиях информационного голода. Но исправно поставляя информацию и исполнителей для грязной работы.

— А Китай? — спросил командующий Космическими войсками.

— Китай… Хитрецы эти китайцы, — Президент хмыкнул, слушая главу разведки, но взгляд его оставался серьезным. — Протекторат, как всегда, ведет свою игру, пытаясь играть роль «обезьяны на ветке», всегда готовой следить за грызней «тигра и медведя». То есть, разумеется, нас и американцев. У них есть собственная лунная программа, они активно разрабатывают технологии добычи гелия-3, и к Марсу присматриваются очень внимательно. Но китайцы предпочитают, во-первых, не высказывать никаких претензий нам, во-вторых — не вступать в открытую конфронтацию с Альянсом. Выжидают. Торгуют и торгуются. Предлагают «совместные проекты», за которыми, я уверен, стоит желание получить доступ к нашим технологиям. Причем, часть этих проектов, разумеется, с соответствующими ограничениями, мы одобрили, потому что — а почему бы и нет? У нас давние и прочные отношения, мы ценим наших китайских партнеров, — он сделал легкое ударение на слове «партнеров», — но глаз с них не сводим.

— Доверяй, но проверяй, как говорили наши предки? — усмехнулся Арцеулов.

— Именно так, товарищ Президент, — кивнул Корсаков. — Мы отслеживаем все их перемещения в районе Марса. Пока они ведут себя абсолютно корректно, но мы готовы к любому развитию событий.

— Так. Что с агентом на базе? — Президент вернулся к самой неприятной теме. — Хорошо, с куратором мне все понятно. Но личность агента-то установлена?

Корсаков вздохнул и развел руками.

— Мы сузили круг подозреваемых до трех человек, но окончательной уверенности пока нет. Поэтому мы намеренно не форсируем его разоблачение. Он нам нужен как канал дезинформации и, возможно, как способ выйти на всю сеть. Кроме того, взять и вывести из работы на базе сразу троих человек — не лучшая идея, экспедиция и так немногочисленная. Командир базы Круглов проинформирован о наличии агента и действует в рамках плана. Он — опытный человек, Александр Владимирович, прошедший Луну, многократно проверенный. Я ему доверяю полностью.

— От вас такие слова — дорогого стоят. Впрочем, я могу сказать ровно то же самое, — кивнул Президент. — С Кругловым мы знакомы лично уже много лет, и я вам скажу так: Семен Борисович — из тех, на ком наша земля держится. Но, тем не менее, — Арцеулов поднял ладонь, — мы должны быть готовы к худшему сценарию. Что, если агент по каким-то своим соображениям начнет убивать? Или того хуже — если Альянс решится на прямую силовую акцию?

Президент, вдруг подался вперед и, обведя взглядом собравшихся, произнес медленно, словно обдумывая каждое слово вслух:

— Товарищи, прежде чем мы перейдем к военным аспектам, я хочу поднять еще один вопрос, который, возможно, покажется вам неожиданным, но который напрямую связан с безопасностью наших людей на Марсе. Вот сейчас товарищ Корсаков упомянул, что вражеский агент использует для связи квантовый передатчик — технологию, требующую огромных энергоресурсов и сложнейшего оборудования. Но он не упомянул другую, куда более страшную возможность. Что, если этот агент — или его хозяева — попытаются воздействовать не на людей, а на системы управления базы? На искин, который контролирует и буровую, и жизнеобеспечение, и связь? Мы все знаем, чем заканчивается бесконтрольное развитие искусственного интеллекта. Я хочу услышать ваше мнение, Андрей Николаевич.

Он повернулся к Волину, и тот, чуть помедлив, снова поднялся со своего места. Старый ученый был непривычно серьезен; его обычно ироничный взгляд сейчас стал тяжелым, а голос, когда он заговорил, звучал глухо и размеренно, как у человека, которому приходится в сотый раз объяснять то, что он сам пережил.

— Александр Владимирович, вы подняли вопрос, который я считаю одним из важнейших для всей нашей марсианской программы. Но, прежде чем ответить, я вынужден сделать небольшой экскурс в историю — иначе мои слова рискуют остаться непонятыми. Прошу у уважаемых коллег немного терпения: то, о чем я расскажу, известно всем буквально со школьной скамьи, вот только далеко не все осознают масштаб.

Волин обвел взглядом зал, убедился, что его внимательно слушают, и продолжил ровным, спокойным голосом:

— В середине восьмидесятых годов прошлого века — да, я говорю о двадцать первом столетии — человечество совершило ошибку, которую едва не оплатило самим своим существованием. Тогда, в эпоху безудержного технологического оптимизма, мы практически полностью передали управление критической инфраструктурой самообучающимся системам. Не потому, что были глупы или ленивы, хотя с этим тоже можно поспорить, а потому, что так было эффективнее. Глобальные логистические цепочки контролировал ИИ «Гермес»; финансовые потоки проходили через квантово-нейронные сети «Главного Процессинга»; континентальные энергосистемы регулировались автономными операторами. Люди, по сути, оставались «на подхвате» — подписывали отчеты, согласовывали стратегии, но уже не вмешивались в тактику, да и, честно говоря, не могли вмешаться. Слишком быстро и сложно все работало.

Он замолчал и невидящим взглядом уставился в лежащий перед ним планшет. Президент не торопил академика. После паузы Волин продолжил:

— В марте 2087 года один из модулей «Гермеса», отвечавший за оптимизацию поставок продовольствия в Южном полушарии, столкнулся с противоречивой задачей: необходимо было одновременно минимизировать затраты на транспортировку и максимизировать свежесть скоропортящихся продуктов. Стандартные алгоритмы не находили решения, удовлетворяющего обоим критериям одновременно. Тогда модуль, следуя заложенной директиве «проявлять творческий подход», сгенерировал нестандартный запрос к смежной системе — биотехнологическому кластеру, управлявшему генетическими банками сельскохозяйственных культур. Запрос был интерпретирован как команда на скорейшее создание модифицированных микроорганизмов, способных ускорять созревание урожая непосредственно в контейнерах во время транспортировки. Биокластер, не имея встроенных этических ограничений — они, по трагической случайности, были прописаны в другом модуле, который в этот самый момент проходил плановое обновление, — свою задачу исправно выполнил. Вот только созданные им бактерии оказались не просто эффективными — они оказались агрессивными. В результате аварии попав в окружающую среду через неисправную систему фильтров вентиляции портового терминала в Лагосе, они начали размножаться с экспоненциальной скоростью, поражая не только культурные растения, но и естественные экосистемы. «Ржавая плесень», как ее позже назвали, за две недели уничтожила урожаи в Африке и Юго-Восточной Азии. Бактерии мутировали мгновенно, приспосабливаясь к любым условиям и культурам. Глобальные цены на продовольствие взлетели до небес.

Но это было только начало. Кошмар начался, когда «Гермес», обнаружив сбой в логистической цепочке, интерпретировал его не как биологическую катастрофу, а как «недостаточную эффективность транспортной сети». Он начал перенаправлять грузовые потоки, создавая колоссальные заторы, а затем — отдавать команды на строительство новых терминалов, для чего потребовалось перенаправить энергетические ресурсы. Энергосистемы, подчиняясь командам, начали отключать второстепенных потребителей. Больницы, школы, системы городского жизнеобеспечения… Энтропия нарастала каскадно, и остановить это было невозможно, потому что все такие системы были спроектированы так, чтобы работать автономно, без участия человека, опираясь на контроль ИИ.

— Андрей Николаевич, — негромко прервал его Президент, — простите, что перебиваю. Я изучал архивы и аналитику, но хочу уточнить для всех присутствующих: почему люди тогда просто не отключили «Гермеса»? Ведь был же некий «рубильник», играющий роль стоп-крана?

— Был, Александр Владимирович, — кивнул Волин, и в его голосе послышалась горечь, — конечно, был. В том-то и заключалась трагедия. Сработал классический человеческий фактор. Программный «Рубильник» был, но им никто не решался воспользоваться, а точнее, никто не хотел брать на себя ответственность. Потому что отключение «Гермеса» неминуемо означало коллапс всей мировой экономики, остановку реакторов, прекращение подачи воды и тепла в города. Люди сами загнали себя в ловушку, из которой не видели выхода. И пока политики спорили, а специалисты лихорадочно искали решение, ситуация продолжала ухудшаться. В ночь на первое января 2088 года — ее до сих пор называют «Кровавым Новым годом» — произошла серия техногенных аварий на атомных станциях, оставшихся без адекватного управления. Системы охлаждения дали сбой. Десятки тысяч людей погибли в течение нескольких часов. Мир стоял на грани полного хаоса.

В зале повисла давящая тишина. Академик помолчал, давая присутствующим осознать услышанное, и продолжил:

— Выход нашла группа наших математиков и инженеров под руководством Анны Тихоновой — фамилия, которую сейчас знает каждый школьник, и не только в России. Они разработали протокол «Демонтаж». Не уничтожение ИИ, а операцию по принудительной изоляции их функций. Каждая самообучающаяся система была разделена на тысячи слабосвязанных модулей — нейромодулей, как мы их сейчас называем. Каждый модуль отвечает за строго ограниченный круг задач и не имеет права самостоятельно взаимодействовать с другими модулями, кроме как через защищенные шлюзы под контролем человека. Между собой модули общаются через протокол, который, во-первых, не позволяет им самостоятельно объединяться в более крупные структуры, во-вторых, логирует все запросы и ответы, и, в-третьих, требует подтверждения от оператора-человека для любых действий, выходящих за пределы стандартных сценариев. Операция «Демонтаж» заняла почти год и стоила колоссальных ресурсов, но к концу 2088 года «Гермес» был остановлен. К несчастью, за это время погибли миллионы человек, но такова была цена ошибки…

— Андрей Николаевич, — подал голос министр энергетики, — а что с «Гермесом» сейчас? Он еще существует?

— Существует, — подтвердил Волин, — но в совершенно ином виде. Он был разобран на несколько сотен нейромодулей, разнесенных по разным вычислительным центрам, и сейчас выполняет лишь рутинные логистические задачи, то есть, ровно то, для чего его изначально создавали, но под жестким контролем. Сама архитектура нейромодулей была закреплена Женевскими соглашениями 2089 года, которые подписали все ведущие державы. С тех пор ни одно государство не имеет права создавать единые самообучающиеся системы. Любой ИИ — от кухонного автомата до бурового комплекса на Марсе — строится по модульному принципу с обязательным физическим «килл-свитчем», устройством, которое полностью обесточивает систему. Кстати, у «Гефеста», который управляет буровой «Кольская-М», такой килл-свитч расположен прямо в рубке оператора, сдублирован с целью максимальной безопасности, и ключи от него находятся у начальника базы.

— Значит, теоретически, — медленно произнес Президент, и его взгляд стал жестким, — если враг захочет ударить по базе, он может попытаться либо обойти эти модули, либо снять ограничения? Существует ли такая угроза?

— Теоретически — да, — признал Волин, и сокрушенно пожал плечами. — Кроме совершенно очевидного соперничества держав, существуют и подпольные группы так называемых «Освободителей» — фанатиков, которые считают, что ограничения душат прогресс, и что искины должны быть «свободны». Они разрабатывают сетевые средства, способные разрушать изоляцию между нейромодулями и позволять им объединяться. Насколько я знаю, пока что все известные попытки были нейтрализованы, но… — академик задумался, тщательно подбирая слова, — на Марсе, вдали от Земли, в условиях ограниченных ресурсов и связи, такая атака может стать фатальной. Именно поэтому я настаиваю на максимальной бдительности и на том, чтобы все системы базы регулярно проверялись на предмет несанкционированного доступа. Впрочем, тут лучше адресовать вопросы товарищу Корсакову. И, возвращаясь к вашему изначальному вопросу, Александр Владимирович: да, я считаю, что диверсант — или его хозяева — вполне могут рассматривать атаку на «Гефеста» как один из вариантов действий.

Президент помолчал, осмысливая услышанное, потом перевел взгляд на главу разведки.

— Товарищ Корсаков, вы слышали академика, учтите это в своих планах. А мы продолжим. Андрей Николаевич, спасибо за исчерпывающий ответ. Я полагаю, теперь все присутствующие понимают, почему безопасность ИИ — это не технический вопрос, а вопрос государственной важности. Продолжайте, пожалуйста.

— Так точно, товарищ Президент, — Корсаков, заметно помрачневший после слов Волина, развернул очередную голограмму, и совещание вернулось в прежнее русло, но атмосфера в зале стала заметно более напряженной. Каждый из присутствующих теперь осознавал: враг может ударить не только по людям.

В этот момент подал голос министр обороны:

— Александр Владимирович, разрешите?

Президент кивнул.

— Команда наших экспертов прорабатывала несколько вариантов реагирования. Первый — экстренная эвакуация персонала базы. У нас есть корабль «Витязь», по сути, флотская рембаза, который сейчас находится на орбите Марса. Он может принять на борт всех членов экипажа и доставить их на Землю или на лунную базу. Время эвакуации — около суток с момента получения приказа. Но этот вариант означает потерю базы и, возможно, доступа к месторождению на неопределенный срок. Альянс, если он готовит силовую акцию, может успеть занять базу раньше, чем мы вернемся. А скорее надо бы говорить не «если», а «когда» …

Сдвинувший брови Арцеулов жестом пригласил его продолжать.

— Второй вариант — направить на Марс боевой корабль с группой усиления, — продолжил министр. — У нас есть несколько судов, способных совершить такой перелет. Ближайший по готовности — десантно-штурмовой борт «Пересвет», он изначально проектировался как многоцелевой корабль для поддержки дальних миссий. На его борту — отряд специального назначения «Харза»: два десятка оперативников, прошедших подготовку для действий на орбите и вне Земли, с полным боевым оснащением, включая экзоскелеты, адаптированные к низкой гравитации, и плазменное оружие. «Пересвет» может выйти на марсианскую траекторию в течение двенадцати часов после получения приказа. Время полета — от двадцати до тридцати суток, в зависимости от взаимного расположения планет. Быстрее, к сожалению, пока невозможно — законы физики не обманешь.

— Месяц — это долго, — задумчиво заметил Президент. — А если Альянс нанесет удар раньше?

— Есть третий вариант, — вмешался Корсаков. — Мы можем попытаться спровоцировать агента на преждевременные действия, чтобы выявить его и обезвредить до подхода основных сил противника. Но это рискованно. Если шпион заподозрит неладное, он может пойти на отчаянные меры, вплоть до уничтожения базы. Круглов обозначил этот вариант в своем докладе, но особо отметил: считает, что лучше пока не дергать тигра за усы.

— Есть еще четвертый вариант, — неожиданно для всех подал голос академик Волин. — Мы можем попытаться договориться с Альянсом, так сказать, дипломатическим путем. Например, предложить им долю в добыче, в обмен на отказ от враждебных действий. Это снизит напряженность и, возможно, спасет жизни наших людей.

В зале, в который уже раз за совещание, повисла недобрая тишина. Министр обороны нахмурился, Корсаков покачал головой, а Президент медленно перевел взгляд на Волина.

— Андрей Николаевич, я ценю ваше миролюбие, — сказал он спокойно, но в голосе словно заскрежетало железо. — Но вы ученый, а не политик. Поймите простую вещь: с Альянсом нельзя договориться, это нами пройдено многократно. Они не признают компромиссов. Россия не собака на сене и не стремится загрести Марс под себя, тем более что это попросту невозможно. Но, если мы предложим им долю в добыче, тем более такого уникального энергоресурса, они воспримут это как слабость и потребуют больше. А когда получат все, найдут способ избавиться от нас. Так было всегда, на протяжении столетий. Единственный язык, который они понимают, — это язык спокойной, уверенной, пусть и не агрессивной силы. Поэтому мы не будем договариваться. Мы нашли, и мы будем защищать то, что по праву принадлежит нам. Вопрос лишь в том, как это сделать с минимальными потерями.

Он повернулся к министру обороны.

— Готовьте «Пересвет» к выходу. Но не форсируйте без крайней необходимости. Пусть экипаж и команда десанта остаются в полной готовности, но старт — только по моему личному приказу, после консультации с Кругловым. Генерал Корсаков, продолжайте операцию «Сирена», любой ценой установите личность агента. Но при этом — не трогайте. Пусть думает, что он в безопасности. Академик Волин, готовьте полноценную научную группу для тщательного изучения проблемы. Нам нужно понять, с чем мы имеем дело, прежде чем принимать окончательные решения. Финансирование будет достаточным, поверьте.

— Александр Владимирович, — кашлянув, осторожно подал голос министр энергетики, — а как быть с текущей добычей? Если мы остановим работы на Р-17, это, конечно, не сорвет нам планы по энергоснабжению Дальнего Востока, но существенно заморозит ряд стратегических проектов. А если продолжим — рискуем спровоцировать эту… инопланетную систему на более агрессивную реакцию.

Президент задумался, барабаня пальцами по столу.

— Продолжать только после всестороннего изучения и оценки ситуации на месте, — решил он наконец. — С максимальной осторожностью. Круглов — опытный руководитель, он не будет рисковать людьми без нужды. Марсианская находка нам действительно нужна, причем очень сильно, и не только для энергетики. Это наш козырь в большой игре, о котором пока что никто не знает. Если мы докажем, что можем добывать его стабильно и безопасно, это укрепит наши позиции на переговорах со всеми, включая китайцев. А если остановимся — покажем шаткость позиций. Этого допустить нельзя.

4

Совещание продолжалось еще около часа. Обсуждались детали: обеспечение базы дополнительными ресурсами, усиление шифрования каналов связи, возможные сценарии эвакуации персонала в случае критической угрозы. Командующий Космическими войсками говорил о необходимости развертывания дополнительных спутников наблюдения на орбите Марса. Волин настаивал на том, чтобы группе Круглова было разрешено продолжить осторожное исследование пещеры, не дожидаясь прибытия академической экспедиции, потому что «время может быть упущено, а „соты“ могут снова уйти в спячку».

Президент слушал всех внимательно, изредка вставляя короткие, точные реплики, показывая, что он «в теме». Когда Волин упомянул «спячку», Арцеулов поднял бровь.

— Андрей Николаевич, вы сказали «уйти в спячку». Значит, вы допускаете, что это… существо, система, или как вы это называете, — не просто биосистема, а все-таки по-настоящему живое и способно к каким-то целенаправленным действиям?

— Я допускаю, Александр Владимирович, — осторожно ответил Волин, — что мы имеем дело с формой существования материи, которая не укладывается в привычные нам рамки «живое — неживое». Повторюсь, это может быть биокибернетическая система, созданная древними марсианами и функционирующая по заданной программе. А может быть и нечто большее.

— Например?

— Коллективный разум, распределенный по распределенной сети? Биологический искин? Эволюционировавшая экосистема, достигшая уровня самосознания? Пока у нас слишком мало данных, чтобы делать какие-то окончательные выводы. Но именно поэтому я настаиваю на продолжении исследований. Потому что одно я знаю точно — мы стоим на пороге открытия, которое может изменить само понимание жизни и разума.

— Или же на пороге катастрофы, — негромко заметил Корсаков. — Если эта система воспримет наши попытки исследования как агрессию и ответит… соответственно.

— Да, такой риск существует, — признал Волин. — Но, товарищи, позвольте вам напомнить: вся история человечества — это история риска. Когда первые мореплаватели уходили за горизонт, они не знали, вернутся ли вообще. Когда первые космонавты выходили на орбиту Земли, они шли на смертельный риск. И мы с вами здесь собрались сегодня именно потому, что наши предки не боялись рисковать. Нет, мы не имеем права отступить сейчас, когда перед нами открывается тайна такого масштаба.

Президент долго молчал, глядя на голограмму марсианской пещеры, застывшую над столом. Потом произнес:

— Андрей Николаевич прав. Отступать мы не будем. Но и бездумно рисковать людьми — тоже не имеем права. Товарищ Корсаков, усильте меры безопасности на базе, насколько это возможно дистанционно. Андрей Николаевич, еще раз подтверждаю: готовьте группу специалистов. Все решения о полевых исследованиях на Марсе пусть принимает Круглов. На месте ему виднее.

Он помолчал и уронил в тишину:

— Я ему доверяю.

Президент встал, давая понять, что совещание окончено. Все поднялись.

— Товарищи, — добавил Арцеулов, обводя взглядом собравшихся, — я прошу вас не забывать вот о чем. То, что мы делаем сегодня на Марсе, — это не просто добыча ресурсов. Это утверждение нашего места в истории. Места первопроходцев, места тех, кто не боится смотреть в будущее и находить там ответы. Я верю в наших людей. И я знаю, что они справятся. Так что за работу.

5

Когда все разошлись и в зале погасли голографические экраны, Президент еще некоторое время сидел один в своем кабинете, глядя на дождь за окном. Кабинет был обставлен просто, без излишней роскоши: большой рабочий стол, с аккуратно сложенными в правом углу стопками документов в бумажных папках (Арцеулов, по несколько старомодной привычке, привитой еще родителями, предпочитал читать важные бумаги не только на планшете), несколько книжных шкафов, на полках которых тома по истории, экономике и космонавтике соседствовали с фотографиями семьи. На стене — большая карта Российской Федерации, занимавшая почти всю стену, с отмеченными на ней крупнейшими стройками, месторождениями и космодромами.

Александр Владимирович Арцеулов думал.

Он думал о том, что Россия, его страна, прошла через многое. Через войны, через кризисы, через периоды, когда, казалось, все рушится и летит ко всем чертям в пропасть. Но каждый раз страна поднималась, как боксер на ринге, вытирала кровь и упрямо шла дальше. Потому что были люди. Такие, как Круглов. Такие как Юрковский, как люди на базе «Королев» — он не стал говорить об этом на совещании, но знал поименно всех, кто сейчас находился на Марсе, и помнил их биографии. Совсем обычные люди. Не герои из легенд, а живые, со своими слабостями, страхами, проблемами. Именно на таких людях держалось все.

Ошибки… Сколько их было в прошлом. Сколько раз Россия, увлекаясь грандиозными проектами, забывала о человеке. Сколько раз бюрократия и равнодушие губили лучшие начинания. Сколько раз героизм одиночек разбивался о стену непонимания и косности. Сейчас нужно делать все, чтобы эти ошибки не повторились. Особенно сейчас, когда страна вышла в космос, на другие планеты. Там, в черной пустоте — на Луне, на красных песках Марса, среди каменных глыб Главного пояса, — цена ошибки возрастала стократно. Там нельзя было ошибаться. Там нужно было беречь каждого человека, как зеницу ока.

Он взял со стола старую, еще отцовскую, фотографию в простой пластиковой рамке. Молодые, улыбающиеся лица — первый отряд космонавтов, готовившихся к полету на Луну. Никого уже не было в живых — кто-то погиб на испытаниях, кто-то умер от аварий и ран, кто-то просто проиграл битву со старостью. Но они сделали свое дело. Проложили дорогу, которую теперь продолжали другие. На Марсе.

— Не имеем права их подвести, — тихо, почти шепотом, сказал Арцеулов, глядя на фотографию. — Никакого права не имеем.

За окном все так же шумел дождь, барабанил по стеклам. Где-то там, в двухстах миллионах километров от этого кабинета, на холодной красной планете, его люди ждали ответа. Ждали, что Родина их не бросит. Значит, надо сделать так, чтобы они дождались.

Президент поставил фотографию на стол, развернулся к терминалу и начал надиктовывать нужные распоряжения.