«Напоминаем, что все системы искусственного интеллекта на объектах Внеземелья должны соответствовать Женевским протоколам 2089 года. Любое отклонение в работе нейромодулей, так же, как и любая попытка обойти ограничения, квалифицируются как чрезвычайная ситуация и намерение преступного характера. Операторы, задействованные в управлении ИИ, обязаны проходить ежемесячную переаттестацию. Человеческий контроль — единственная гарантия против повторения коллапса 2088 года».
(Из внутреннего меморандума Министерства цифрового развития РФ, 2141 год)
Гоша Горелов проснулся не от сигнала побудки, а от странного ощущения, как будто кто-то смотрит ему в затылок из угла у двери. «Чушь какая, приснится всякая дрянь». Он резко повернулся в кровати, откинул одеяло и сел, едва не ударившись головой о низкий потолок каюты — вечная проблема для людей, привыкших к земным габаритам в условиях марсианской тесноты. Горелов сонно уставился в пустой угол, где, разумеется, никого не было. Только мерно мигал зеленый индикатор системы вентиляции, отбрасывая на пластиковую стену бледные, призрачные блики, да где-то за переборкой монотонно гудел водяной насос, создавая не прекращающийся ни на минуту низкочастотный фон, к которому на базе привыкаешь за первые же сутки, а потом, если он вдруг затихает, никак не можешь уснуть. Тишина всегда означает, что отрубилось что-то важное: вентиляция, опреснители, системы регенерации воздуха… Тишина — значит опасность.
До официального подъема оставалось еще двадцать минут, но Гоша знал, что уже не заснет. Так было всегда, когда предстояло что-то важное — а сегодня был именно такой день. Первый день бурения на скважине Р-17, той самой, которую Елена Ковальчук с непонятным упорством называла «сыром с дырками» и на которую возлагались большие надежды всей марсианской программы. Гоша спустил ноги с кровати, поежился, ощутив босыми ступнями холодный пластик пола, рассеянно попытался пальцами расчесать всклокоченные волосы песочного цвета, которые в невесомости торчали во все стороны, а в марсианской гравитации и атмосфере базы просто выглядели так, будто никогда не знали ни воды, ни расчески. Потом оглядел свою каюту, знакомую уже до последней мелочи.
Если каюта Артема Новикова, которую Гоша видел мельком, поражала почти спартанской аккуратностью — только фотография прадеда да вымпел Новосибирска, — то его собственное жилище напоминало склад технической документации и запчастей, попавший в бурю. Повсюду грудами валялись распечатки схем автоматики и буровой установки, графики калибровки датчиков, исписанные мелким почерком блокноты с расчетами. На откидном столике громоздились пустые тюбики из-под полевых концентратов и упаковки от питательных батончиков — Гоша имел привычку жевать что-нибудь во время работы, не замечая, сколько съел. К счастью, любые лишние калории тут же сгорали в его тощем теле без малейших последствий, не прибавляя к весу Горелова ни грамма.
Рядом с терминалом лежала наполовину перепаянная плата управления от старого марсоходного навигатора — Гоша пытался понять, почему в условиях марсианской пылевой бури стандартные алгоритмы фильтрации сигнала дают сбои, и надеялся придумать что-то свое, более хитрое. На стене, приклеенная кусочком изоленты, висела голографическая открытка с видом Екатеринбурга — панорама городского пруда, плотина, высотки делового центра, стоянка авиатакси. Эту открытку ему подарила мама перед отлетом, и Гоша, который вообще-то не был сентиментальным, почему-то берег ее как зеницу ока.
Он потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки — марсианская гравитация, тридцать восемь процентов от земной, с одной стороны, делала движения легче, а с другой — заставляла мышцы атрофироваться, и поэтому ежедневные двухчасовые тренировки в спортблоке стали для него, обычно ужасного лентяя, как и для всех остальных, суровой необходимостью. Потом Гоша, понимая, что откладывать подъем больше нельзя, со вздохом встал, натянул комбинезон с нашивкой «Горелов П.А., инженер-телеметрист», и направился в крошечный санузел, где умылся холодной водой из регенерированного контура. Теплой не было — Топаз обещал сегодня разобраться с неполадками, но пока что пришлось довольствоваться тем, что есть. Вода пахла чем-то химическим — обычное дело для замкнутой системы переработки, но к этому Гоша давно привык. Чистая — и ладно. Он посмотрел на себя в зеркало — худое, немного помятое после сна лицо с отпечатавшимся на щеке рубчиком от подушки, вечно растрепанные волосы, светло-голубые глаза, в которых сейчас, если присмотреться, читалась тревога, тщательно скрываемая за маской вечной иронии.
«Ну что, товарищ Горелов, — сказал он своему отражению, — сегодня ты либо подтвердишь, что не зря сюда прилетел, либо Круглов съест тебя с потрохами. Поправка: даже не съест, а сожрет. В общем, второй вариант крайне нежелателен».
Георгий Горелов, который вообще-то тихо ненавидел имя «Гоша», попал на Марс не случайно — хотя сам до сих пор иногда не верил в свою удачу. Он родился и вырос в Екатеринбурге, в семье потомственных инженеров: отец работал в одном из оборонных подразделений огромного концерна «Уралмаш-Евразия», проектировал системы ориентации для космических аппаратов; мама — там же, но в отделе контроля качества. С детства Гоша был «гиком» в лучшем смысле этого слова: мальчик разбирал и моментально, с поразительной точностью собирал все, что попадалось под руку, от старых часов до отцовского ноутбука, а в школе выигрывал олимпиады по физике и информатике с такой легкостью, что учителя только разводили руками и пророчили подростку великое научное будущее.
Само собой, родители хотели, чтобы он пошел по их стопам, на оборонку, но Гоша выбрал другое направление — телеметрию и «большие данные», да еще и в нефтегазовой отрасли. Его умного лентяя, всегда завораживала идея: вот ты сидишь в кабинете, смотришь на экраны и мониторы, а в это время где-то за тысячи километров, под землей или под водой, по твоим командам буровой снаряд вгрызается в породу. Это было похоже на управление космическим кораблем, только вместо звезд — пласты базальта и известняка. Не зря же одной из самых любимых книг Гоши еще с шестого класса были «Победители недр» Адамова — сначала цифровые строчки на экране электронной книги, а потом — старинный истрепанный томик, пахнущий бумажной пылью. Горелов любил читать с бумаги, в этом они со Штурманом были очень похожи.
После университета Гоша попал на Штокмановский подводный добычной комплекс — одно из самых сложных и опасных мест для работы. Именно там, в условиях вечной тьмы Баренцева моря, вчерашний выпускник разработал алгоритм, который позволил почти на тридцать процентов повысить точность прогнозирования аварийных ситуаций. Алгоритм анализировал тысячи параметров в реальном времени и находил крошечные отклонения, которые человеческий глаз просто не замечал, а стандартные системы мониторинга отбрасывали как белый шум.
После этого его заметили, пригласили в Звездный, и, как говорилось в одном старом-престаром рассказе, «все заверте…» Через год подготовки он уже летел на «Витязе» к Марсу, все еще не веря, что это происходит с ним, а не с героем какого-нибудь фантастического романа.
Сейчас, шагая своей разболтанной походкой по коридору базы «Королев» к резервному центру управления бурением, Гоша на время отвлекся от формул и расчетов. Он рассеянно думал о своих новых коллегах.
Артем Новиков ему нравился — спокойный парень, немногословный, но видно было, что за этой молодостью и внешней невозмутимостью скрывается огромный опыт и умение принимать решения в критических ситуациях. Конечно, Гоша не формулировал свои мысли так по-книжному. «Артем ничего, молоток вообще! Круто справился с утечкой, а нос не задирает», — размышлял он. То, как спокойно и быстро Артем заварил трещину на «Витязе», впечатлило даже видавших виды ветеранов. Вслух, они, конечно, этого не говорили, но было видно.
А вот Лена Ковальчук была загадкой — красивая, умная, успевшая многое повидать…, но держалась отстраненно, словно боялась подпускать к себе людей. Правда, недотрогой она была не всегда — Гоша замечал, как она и Новиков частенько разговаривают, сторонясь остальных, и делал свои выводы, но помалкивал.
Дед, Топаз, Шкипер — ну что тут скажешь? Все это были люди-легенды, на которых держалась вся база, о таких людях книги сочиняют и передачи по визорнету снимают.
А вот Жаров… При мысли о Сергее Жарове Гоша невольно нахмурился. Инженер по системам жизнеобеспечения, худощавый, какой-то зажатый, с вечно виноватым лицом и бегающими глазами, он казался Гоше… странным. Не опасным, нет. Просто странным. Как будто на марсианской базе такому человеку было совсем не место. Да, специалист хороший, дело свое вроде бы знает, вряд ли на «Королева» взяли бы за красивые глаза. Но… Жаров слишком много суетился, слишком часто оказывался в местах, где его быть не должно, и слишком быстро отводил взгляд, когда его о чем-то спрашивали. «Стоп. Да чего я заморачиваюсь-то? Что за шпиономания? Может, у человека просто такой характер, — думал Гоша. — Не всем же быть открытыми и веселыми, так не бывает. Но все равно… что-то в нем не то. Скользкий тип. Не то и не так. Ладно, Горелов, пока нет повода, не забивай себе голову ерундой!»
Резервный центр управления бурением находился в отдельном модуле, соединенном с жилым комплексом коротким герметичным переходом. В конструкции центра была одна особенность: кроме усиленной изоляции и тройной бронезащиты, весь модуль опирался на антивибрационные демпферы, которые гасили любые колебания почвы. Сделано это было для того, чтобы обеспечить максимальную точность показаниям многочисленных датчиков и исключить любые искажения. Просторное по меркам базы помещение, метров пять на шесть, с низким потолком, было сплошь заставлено пультами, обычными и голографическими экранами. Вдоль стен тянулись стойки с оборудованием — серверы «Цифрового двойника», блоки резервного питания, системы связи. Точно щупальца какого-то кракена, от оборудования змеились толстые пучки экранированных кабелей. В центре возвышался главный пульт — массивная конструкция из матового титана, с десятками сенсорных панелей, индикаторов и старомодных, но зато безотказных ручек аварийного управления. Чистая механика мирно соседствовала здесь с гаптическими системами и самыми современными цифровыми технологиями. Над пультом висел главный голографический экран, на который выводилась трехмерная модель скважины в реальном времени. Сейчас, до начала бурения, модель была статичной — цветные слои пород, предсказанные по сейсмическим данным, и тонкая пунктирная линия планируемой траектории. По бокам от главной картинки помигивали непрерывно обновляющиеся разделы с данными.
Когда коротко прошипела входная дверь, закрываясь за Гореловым, навстречу ему от экранов повернулись Круглов и Шкипер. Похоже, эти двое были здесь уже давно. Круглов, как всегда, был собран и сосредоточен — он стоял у пульта, просматривая какие-то данные на своем планшете, и даже не обернулся, когда Гоша вошел. Шкипер, молчаливый и мрачный, сидел в углу на откидном стуле и, казалось, дремал, но Гоша знал, что этот человек способен вскочить и начать действовать за долю секунды, если потребуется.
— А, Горелов, — не оборачиваясь, произнес Круглов, — удивительно, но ты даже вовремя. Садись за пульт телеметрии. Обычно все это делается на буровой, но сегодня подкалибруем «Двойника» под Р-17 отсюда. Тем более, что перед началом бурения это совсем не помешает. Данные предварительного сканирования я тебе скинул. Посмотри и скажи, что думаешь.
Гоша, взъерошившись от незаслуженной обиды — когда это он в последний раз опаздывал-то? — кивнул и занял свое место за боковым пультом — тем самым, который он уже начал считать «своим». Перед ним развернулась панорама из нескольких голографических экранов: спектры вибраций, акустическая эмиссия, температурные поля, магнитные аномалии. Все это великолепие данных (которое для человека постороннего должно было, конечно, представлять собой жуткий винегрет из разноцветных линий, графиков и непрерывно меняющихся чисел) вскоре превратится в единую картину, которую «Цифровой двойник» обработает и выдаст прогноз.
«Цифровой двойник» был уникален. Гордость российской инженерной мысли. Это была не просто компьютерная модель, а самообучающееся кластерное сообщество, по своей структуре напоминающее грибной мицелий — обученное на тысячах реальных аварий и чрезвычайных ситуаций, записанных за многие десятилетия бурения на Земле, Луне и Марсе. Искин знал, как ведет себя порода при разных давлениях и температурах, как реагирует буровая колонна на вибрацию, как меняется состав промывочной жидкости, как должна работать автоматика при контакте с газогидратами. Но при всем своем совершенстве «Двойник» оставался лишь инструментом, к тому же подчинявшимся жестким ограничениям, подобно другим нейросетям. Слишком многое в прошлом люди позволяли своим цифровым слугам — и это многое едва не привело к уничтожению человечества, которое ухитрилось пройти буквально по лезвию ножа. Так что ограничения были жизненной необходимостью, оплаченной кровью. И они же были величайшей слабостью искусственного интеллекта. Слабостью, которая требовала человеческого контроля.
«Двойник» мог держать под своим контролем тысячи параметров, мог подсказать и направить, мог выполнять сложнейшие программы — но он не понимал контекста, не чувствовал того, что опытные буровики называли «запахом беды», а главное, не мог принять нестандартное решение в нештатной ситуации. Для этого нужен был человек-оператор. Сейчас таким человеком, отвечающим за интерпретацию данных, был Гоша. Человек, которого в свое время ругала мама: «Сын! Как ты можешь хоть что-то отыскать в бардаке, который называешь своей комнатой?!»
Удобно расположившись в кресле оператора, он загрузил данные предварительного сканирования Р-17 и запустил процесс штатной калибровки. По экрану побежали строки кода, замерцали и обновились графики. Горелов внимательно следил за ними, изредка внося коррективы — где-то поднять чувствительность датчика, где-то изменить порог срабатывания предупреждения. Работа была кропотливой, почти медитативной, и Гоша погрузился в нее с головой.
Через час к нему подошел Круглов и поставил рядом пластиковый стаканчик с горячим кофе.
— Держи вот, пока я добрый. Сам о себе не позаботишься, никто и не вспомнит. Ну что там, Горелов? Как «Двойник», готов к работе? — Главный, как всегда, не тратил время на болтовню.
— Почти, Семен Борисович, — ответил Гоша, не отрываясь от экрана. — Все параметры в норме, датчики и мониторинг в пределах расчетных маркеров. Но…
— Не тяни ты кота за… эти самые, — проворчал Круглов. — Чего там?
— Есть одна странность. Вот здесь, — оператор ткнул в участок экрана с изображением сейсмического профиля на глубине около четырех тысяч метров, приблизил его и отцентрировал, — точечные аномальные засветки. Амплитуда отраженного сигнала на тридцать процентов выше расчетной. Искин считает это паразитным шумом и предлагает игнорировать. А мне кажется, что-то там есть. Пустота или слой с аномальной плотностью. Вот чую я, не все так просто…
Круглов наклонился к экрану, вглядываясь в графики.
— Чуешь, значит? Чуйка — это хорошо… Ковальчук тоже говорила что-то похожее. Ладно, пока оставь пометку. Посмотрим, что покажет реальное бурение. Но чуйке ты, Георгий, доверяй. У нас-то, стариков, она называется опытом, а вот у вас, молодых, — талантом. И то, и другое нужно беречь, понимаешь?
Горелов кивнул, чувствуя гордость от этой скупой похвалы. Круглов, сам Главный назвал его Георгием! Не Гошей, как все остальные. Значит, ценит. Начальник редко кого хвалил, и поэтому каждое его одобрительное слово ценилось на вес марсианской нефти.
В обеденный перерыв Гоша, убедившись, что калибровка идет по графику, отправился в кают-компанию. «Обед, братцы, это святое, даже на войне», — говаривал его отец, и сын был с ним в этом совершенно согласен.
В кают-компании уже собрались почти все свободные от вахты: Артем и Елена сидели за одним столом, что-то обсуждая вполголоса (Гоша заметил, как они иногда поглядывают друг на друга, и мысленно усмехнулся: «Спелись, похоже, голубки наши. Хотя кому я завидую? Совет да любовь, как говорится, да лишь бы работе не мешало. На Марсе даже любовь — дело государственной важности»), Дед и Топаз, как всегда, рубились в шахматы, а Нина Соболева, врач, раскладывала, сидя за своим столиком, на подносе пищевые кубики с витаминными добавками — она строго следила за здоровьем экипажа, и тех, кто пропускал прием, ждала взбучка. Гоша аж содрогнулся, вспоминая процедуры, которым Нина подвергала таких несчастных.
Гоша взял себе порцию гречневой каши с тушеным соевым мясом (вкус был так себе, хоть Анна Петровна и старалась. Соя есть соя, но зато сытно) и уселся рядом с Дедом.
— Дед, слушай, а расскажи еще что-нибудь про Марс? — попросил он, жуя. — Ты в прошлый раз про «Красный шепот» рассказывал, про «Черный лед». А есть еще что-нибудь, о чем новичкам знать положено?
Дед, не отрываясь от доски, где его ферзь угрожал ладье Топаза, хмыкнул.
— Есть, Гоша. Про «Поющий песок» слыхал? — он понизил голос и добавил в него заунывной дрожи. Топаз рассмеялся и двинул вперед ладью.
— Нет. Что за песок такой?
— А вот такой. В районе плато Меридиана, — Дед сделал свой ход и, не глядя, взял кружку с чаем, — есть строго локализованный участок пустыни, где песок, когда ветер дует, издает звук, похожий на орган. Низкий такой, гудящий, а потом вдруг высокий, звонкий. Прямо токката и фуга, чистый Бах. И не просто набор случайных звуков, понимаешь? Нет, именно музыкальное произведение, хоть сейчас бери и отправляй на конкурс… Мы сначала думали, глюки у всех разом случились. А потом поставили микрофоны, записали. Все так и есть. Лежит эта запись под грифом «Для служебного пользования», но ты, как участник экспедиции с допуском уровня ноль-два, можешь, конечно, ознакомиться.
— А в чем секрет? — вдруг спросил Новиков, который, как оказалось, тоже внимательно слушал.
— Секрет, как оказалось, в том, что песчинки на этом участке плато — особой формы, ограненные, как крошечные кристаллы. Когда они трутся друг о друга под определенным углом, возникает резонанс. Красиво, но жутко. Как будто сама планета поет.
— И что, это все? — разочарованно спросил Гоша, ковыряя ложкой свою кашу.
— Все, да не совсем, — спокойно ответил Дед. — Вроде бы чего проще-то? Вот тебе ветер, вот форма песчинок. Игра природы, миллионы и миллиарды лет случайностей, так? Только вот форма эта, как оказалось — не природная. Слишком правильная. Как будто кто-то эти песчинки специально огранил. На сегодняшний день классифицировано шестьсот сорок две разновидности песчинок с того участка плато Меридиана, который ограничен размерами в сто тридцать шесть на сто двадцать девять метров. Эти шестьсот сорок две разновидности повторяются, больше никаких других песчинок там нет. И за миллионы, или сколько там лет прошло, эти песчинки никуда не разлетелись и не смешались с другими, самыми обычными. Понимаешь, к чему я?
Гоша почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил маркер-аномалию на сейсмике Р-17, вспомнил слова Елены про «пустоты», и ему вдруг стало не по себе. Марс хранил слишком много загадок, и чем глубже они бурили, тем больше этих загадок всплывало на поверхность.
— Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал беспечно, — поживем — увидим. Может, и мы что-нибудь эдакое откопаем.
— Откопаете, — мрачно пообещал все это время молчащий Топаз, двигая ферзя. — Только потом не жалуйтесь. А ты пока что кашу свою докопай, археолог. Шах тебе, Дед.
После обеда Круглов «внезапно» объявил учебную тревогу. Вообще-то, это была его обычная практика: что на «Витязе», что здесь, каждый день, в самое неожиданное время, он имитировал какую-нибудь нештатную ситуацию, заставляя экипаж действовать быстро и слаженно. «Ну все, Карась из тины всплыл!» — бурчали работники, но подчинялись, стараясь выполнять свои обязанности как можно лучше. А что делать? Для себя же, не для кого-то чужого.
Сегодня сценарий был такой: выброс газа на буровой П-18, «грифон», угроза разрушения внутрискважинного оборудования, необходимость экстренной эвакуации персонала и дистанционного глушения скважины.
Услышав надсадный вой сирены, Гоша бросился к своему пульту в центре управления. На голографическом экране уже мерцали красные строки:
<ДАВЛЕНИЕ В ЗАТРУБНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ВЫШЕ НОРМЫ.
УТЕЧКА ГАЗА. СРАБАТЫВАНИЕ ДАТЧИКОВ ЗАГАЗОВАННОСТИ>
Щелкали реле блокировки, выпуская из специальных отсеков ремонтных роботов. Каждый раз, слыша эти щелчки во время тестовых прогонов, Горелов иронически похмыкивал — настолько нелепыми казались механические устройства посреди царства сенсорики и виртуальных переключателей. Но сейчас он вдруг понял — это не старье, это последний рубеж обороны. Как в сказке про бой на Калиновом мосту.
Сердце забилось быстрее, хотя Гоша понимал, что это всего лишь симуляция. Но Круглов умел делать свои учебные тревоги такими реалистичными, что забыть об условности было легко.
— Горелов! — раздался в наушниках голос Круглова. — Не спи! Данные телеметрии! Где параметры утечки?
Гоша лихорадочно забегал пальцами в контакт-перчатках по сенсорным панелям, окружая себя облаком графиков с датчиков давления и акустической эмиссии. Он видел, как на трехмерной модели скважины расцветает красное пятно — зона аномального давления. Нужно было точно определить, на какой глубине произошел выброс. Искин невозмутимо вывел первичную оценку, вывесил ее прямо поверх паутины облачных данных.
— Ай, спасибо, мой железный друг, — буркнул себе под нос оператор, не прекращая свои пассы. — Глубина три двести! — доложил он. — Интервал три двести — три двести пятьдесят. Разгерметизация обсадной колонны в районе муфтового соединения. Газ мигрирует вверх по затрубному пространству.
— Принимаю, — голос Круглова был возмутительно спокоен. — Аварийной бригаде — эвакуация. Шкипер — готовь дистанционное глушение.
Гоша продолжал следить за данными, ухитряясь периферийным зрением охватывать практически весь инфомассив. И вдруг… Это было почти незаметно, какая-то секунда, но Горелов заметил, что один из датчиков показывает не совсем то, что ожидалось. По логике симуляции, давление в затрубье должно было расти равномерно, но на графике был небольшой провал — словно газ нашел какой-то дополнительный путь для выхода. Гоша нахмурился. Это могло быть ошибкой в симуляции, а могло — и реальной особенностью скважины, которую ИИ сперва не учел, а потом попытался встроить в общую систему.
Пару мгновений он колебался, потом быстро ввел коррекцию и доложил Круглову. В ответ из интеркома послышалось ворчание Карася, которое можно было понимать, как угодно. Но, похоже, в нем было одобрение.
— Молодец, Горелов, — сказал Главный, когда тревога была отменена. — Заметил нюанс. Но все равно, слишком уж долго ты думал. Пока спишу на молодость и неопытность. Вот только в реальной ситуации эти секунды могли стоить жизней. Запомни: на Марсе спешка — смерть, но и промедление — тоже. Банальщину говорю? Ну извини, за что купил, как говорится — за то продаю. Ищи баланс, Георгий. Ищи.
Гоша кивнул, чувствуя, как горят уши. Он понимал: Круглов прав. Надо учиться. «Сто тысяч раз эти тесты прогоню!» — яростно подумал он.
Вечером, когда все разошлись по каютам или собрались в кают-компании на традиционные посиделки, Гоша остался в центре управления один. Можно было спокойно уйти, никто бы и слова не сказал, но ему очень нужно было закончить калибровку «Двойника» перед завтрашним началом бурения. Так он сказал Топазу, но на самом деле Горелов хотел заодно еще раз проверить ту самую аномалию на глубине четырех тысяч метров, которая не давала ему покоя.
Он снова загрузил данные предварительного сканирования и запустил углубленный анализ. Надел на лицо маску виртуал-контроля, полностью отсекая себя от внешних раздражителей, привычно вздрогнул, когда перед глазами завертелись фракталы оптической подстройки глазных нервов — не самые, конечно, приятные ощущения, сразу начинает неудержимо тошнить, и тут главное — перетерпеть эти несколько секунд… На этот раз Горелов полностью отключил автоматическую фильтрацию шумов и отсек от интерпретационного анализа искин, чтобы увидеть сырые данные.
И то, что он увидел, было очень странным.
В сейсмическом профиле, на глубине четыре тысячи сто двенадцать метров, отчетливо проступали засветки зон с аномально низкой плотностью. Это была не просто «дырка в сыре», как такие места любила называть Елена. Засветки образовывали структуру — правильной, почти геометрической формы. Прямоугольник с закругленными углами, размером примерно сто пятьдесят на двести метров. Слишком правильный, чтобы быть природным образованием.
Гоша откинулся на спинку стула и потер глаза. Он не был геологом, но даже ему было ясно: такие структуры точно не возникают сами по себе. Либо это какая-то неизвестная науке форма карста, либо… Очень хотелось верить в то, что на глубине четырех километров под марсианской пустыней, скрывается нечто, созданное не капризом природы. С другой стороны, сто лет назад на фотографиях Марса ученые на полном серьезе находили лица и пирамиды, а потом все это оказалось просто игрой природы и теней.
— Либо это сенсация, либо дурят нашего брата болваны электронные, — вслух сказал он в тишине. — Ох, дурят…
Горелов еще некоторое время прокручивал данные, размышляя, стоит ли рассказать кому-нибудь об увиденном. Решил: только не Круглову. Потом снял маску, проморгался от остаточных фрактальных узоров перед глазами, и сделал пометку в журнале: «Обсудить с Ковальчук. Возможно, артефакт искусственного происхождения. Требуется дополнительное исследование». Потом сохранил все данные на защищенный носитель и выключил терминал.
В коридоре, по пути к своей каюте, Гоша, к своему удивлению, столкнулся с Жаровым. Сергей стоял у технического люка, ведущего в вентиляционную шахту, и что-то делал с панелью управления. Увидев Гошу, он вздрогнул и быстро захлопнул панель, съежившись и пряча лицо.
— Сергей, ты чего не спишь? — спросил Гоша, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Второй час ночи же, все честные люди давно баиньки. А ты крадешься по коридорам, как шпион.
— Да какой шпион, скажешь тоже… Вот, фильтры проверяю, — торопливо ответил Жаров, и Гоше опять показалось, что техник слишком быстро отводит взгляд. — Пыли много после бури, боюсь, забьются. И бессонница у меня. Накрутил за ужином кофемашину, сварила мне слишком крепкий эспрессо… Вот и маюсь сейчас. А ты чего бродишь?
— Работал. Завтра бурение начинаем, надо было кое-что проверить. Серега, ну какой эспрессо на ночь глядя-то? Ты чего чудишь? Я понимаю, мы с тобой молодые, но режим-то соблюдать надо.
— Ой, ну как будто ты сам его всегда соблюдаешь! — возмутился Жаров. Теперь он выглядел более уверенно, даже приободрился. — Ворчишь как пенсионер!
— И то правда. Ну тогда вот о чем подумай, кофеман: у Круглова тоже бессонница от недокура. И вот если ЭТОТ пенсионер тебя здесь поймает — мало не покажется.
— Это точно, — вздохнул опять приунывший техник. — Что-то я и в самом деле… В общем, ладно, пойду я. Ну, бывай. Утром увидимся.
Он быстро, пару раз оглянувшись на ходу, пошел по коридору в сторону жилого модуля, и Гоша заметил, что даже шаги у коллеги какие-то дерганые, нервные. «Странный он все-таки, — подумал Гоша. — Вечно один, вечно что-то проверяет. И глаза бегают. Может, просто неврастеник? А как тогда его вообще сюда взяли? На Марсе такие долго не живут, нервы сдают. А может…»
Он со злостью оборвал сам себя. Нечего ерунду городить. Шпионы, как же! Может и правда эспрессо виноват. Ну подумаешь, крепкий кофе на ночь, мало ли у кого какие странности. У каждого свой способ справляться со стрессом. Вот он, Горелов, например, жует без остановки и болтает без умолку. Есть такая слабость, глупо отрицать. Дед травит свои бесконечные побасенки. Круглов чаи гоняет сутками и литрами. Жаров… А что — Жаров? Жаров проверяет фильтры по ночам. Тоже вариант, не хуже прочих.
В своей каюте Гоша долго не мог уснуть. Ворочался на кровати, так и сяк перекладывал тощую жесткую подушку, потом просто глядел в потолок, где кто-то из предыдущих жильцов приклеил маленькую звездочку из светоотражающей пленки — такую же, как в каюте Артема, а может, и ту же самую, переклеенную чьей-то заботливой рукой, — и думал.
Думал о завтрашнем дне, о скважине Р-17, об аномалии на глубине. О том, что они, возможно, стоят на пороге открытия, которое изменит все. О том, что Марс — это не просто холодная пустыня, а планета с историей, древней и, возможно, трагической. Или это все ерунда, а полость — это просто причуда геологии. Потом подумал, что Круглов, Дед, Топаз, Шкипер — давно уже сыты такими приключениями по горло, но делают свое дело, потому что так надо. Потому что тайны тайнами, открытия открытиями, а страна, которая их сюда отправила, ждет марсианскую нефть и отговорок не принимает.
Потом, уже засыпая, он подумал о себе. О том, как мальчик из Екатеринбурга, любивший разбирать всякие гаджеты и читать фантастику, однажды оказался здесь, на Марсе, в двухстах миллионах километров от дома. О том, что он, Георгий Горелов, инженер-телеметрист, наконец-то доволен собой. Еще бы — делает важное дело! Настолько важное, что от него, от его внимательности, от его умения видеть то, что не видят другие, зависит многое.
За иллюминатором медленно угасал марсианский закат — полоса фиолетового света над оврагами Терры Киммерии. Гоша закрыл глаза и разом, как в колодец, провалился в сон. Ему снилось, что он, прямо так, без корабля, раскинув руки летит над кратерами и плато, а внизу, под толщей породы, ворочается что-то огромное и непонятное. Которое зовет его по имени — тихо, почти неслышно, но настойчиво. «Видишь нас? Слышишь нас?».
«Слышу… А кашу я завтра возьму в столовой другую, вкусную», — совершенно невпопад подумал он уже во сне.