«Classified military operation? An unidentified vessel has been detected on the outskirts of the Martian system. While officials from the North American Alliance deny any involvement, independent analysts suggest this could be a private military expedition aimed at securing a stake in the newly discovered „living oil“ reserves. The race for Martian resources is entering a hot phase».
(«The New York Times», 20 июня 2150 года)
Где-то на полпути между Землей и Марсом
Здесь, в черноте дальнего космоса, звезды никогда не мерцали. Они глядели на железную букашку холодно и неподвижно, словно тысячи ледяных глаз, усеявших черный бархат бесконечности.
Железной букашкой, которая продолжала свой долгий, выматывающий полет, был десантно-штурмовой корабль USS «Президент Картер».
Корабль, официально числившийся в реестрах (и то лишь в самых закрытых) как транспорт снабжения корпорации «Локхид-Мартин-Космос», на самом деле был боевым рейдером последнего поколения, построенным по технологии «Призрак-3» и способным имитировать тепловую сигнатуру любого корабля или гражданского судна. Его корпус из многослойного композита поглощал электромагнитные волны, делая корабль невидимым для радаров, а система активной маскировки уменьшала вероятность визуального обнаружения. Хотя в космосе, без предварительной привязки координат это и так было маловероятно. «Президент Картер» был лишен каких-либо опознавательных знаков — зловещий темный силуэт, черная дыра на фоне звезд. Только на корме, у срезов сопел двигателя, иногда вспыхивал бледно-голубой ореол.
До цели оставалось еще несколько суток, и напряжение, скопившееся за восемнадцать дней пути, достигло той критической точки, когда люди либо начинают ненавидеть друг друга, либо, наоборот, сколачиваются в крепкую команду. Впрочем, та команда, которая сейчас занимала пространство десантного модуля, была сколочена давным-давно.
Внутри рейдера царила спартанская, почти аскетическая обстановка, рассчитанная на максимальную экономию места и веса. Узкий центральный коридор, по бокам которого в два яруса располагались «гробы» — амортизационные кресла, в которых бойцы проводили большую часть полета в состоянии искусственного сна, чтобы не сходить с ума от тесноты и не тратить ресурсы системы жизнеобеспечения. Потолок был таким низким, что даже невысокий человек задевал его головой, а стены были завешаны сетчатыми карманами для оружия, снаряжения и рационов.
Запах, несмотря на усиленную работу фильтров и систем регенерации, здесь стоял тяжелый, казарменный — смесь пота, кожи, оружейной смазки, озона от работающих систем, разогретых армейских рационов быстрого приготовления, и еще чего-то неприятного, что неизбежно появляется, когда в замкнутом пространстве долгое время находится группа бойцов, не имеющих возможности полноценно помыться. Вентиляция работала на пределе, но ее мощности едва хватало, чтобы сделать воздух пригодным для дыхания. Каждые двое суток бойцам выдавали новую пачку влажных салфеток — вот и вся гигиена. За скорость и скрытность «Президент Картер» платил сполна.
В полированной пластине металлического зеркала, висевшего в крошечном санузле, Камински видел свое отражение: осунувшееся, заросшее щетиной лицо, мешки под глазами, жирно блестящую кожу. Красавец, просто жуть. Но он давно привык.
Бывший майор ВМС США Дуглас Камински, которого сослуживцы за невысокий рост, коренастое телосложение и упорство, граничащее с непрошибаемым упрямством, прозвали «Питбуль», сидел в откидном противоперегрузочном кресле у входа в рубку управления и просматривал на планшете оперативную сводку, полученную с Земли всего час назад. В рубку он почти не заходил — пилоты отлично знали свое дело, незачем соваться под руку к профи, — но предпочитал быть поближе, на случай экстренной ситуации, а еще потому, что воняло здесь все-таки поменьше.
Питбуль был невысоким, широкоплечим, с коротко стриженными седоватыми волосами и лицом, изрезанным морщинами, словно старая, многократно сложенная и развернутая карта. Ему было сорок четыре, из них двадцать три года — в бесконечных командировках и спецоперациях, и он давно перестал считать, сколько раз смотрел смерти в глаза. В левом ухе поблескивал имплант связи, под левым глазом — кривой шрам от осколка мины, на правой руке — нейропротез мизинца, потерянного в африканской заварушке еще в двадцатых годах.
Позади него, в десантном отсеке, в тех самых капсульных «гробах» лежал десяток бойцов его группы — лучшие из лучших, прошедшие Африку, Ближний Восток, Тайваньское умиротворение, арктические войны и еще с десяток конфликтов, о которых простые обыватели, предпочитающие спать спокойно, даже не догадывались. Все они были наемниками частной военной компании «Серебряный ястреб», у которой был жирный многолетний контракт с правительством Альянса на выполнение «деликатных» миссий, не терпящих официального участия государственных структур. С юридической точки зрения, если бы операция провалилась, Альянс мог бы развести руками и заявить, что понятия не имеет, кто эти люди и кто их послал черт знает куда. Наемники обходились госбюджету дороже армейцев, зато у них была одна важная особенность: они скрывались в тени и не задавали лишних вопросов.
Ну, почти не задавали.
— Бритва, — негромко позвал Камински, и его голос, усиленный имплантом, прозвучал в наушнике связистки. — Последние данные с базы? Что там у нашего парня, сарж?
Сержант Рейчел «Бритва» Родригес, единственная женщина в группе, брюнетка тридцати двух лет, с коротко стриженными жесткими волосами и холодными, ничего не выражающими глазами, прикрытыми цифровыми линзами, сидела в кресле напротив, методично, деталь за деталью перебирая оснащение своего скафандра. Последние сутки она не спала — готовила оборудование к высадке, проверяла шифровальные коды, тестировала каналы связи. Ее красивое лицо, покрытое тонкими шрамами и загорелое до смуглоты, казалось высеченным из дерева — ни тени эмоций, ни намека на усталость. На левой руке, чуть выше запястья, виднелась татуировка — кельтский трискель, оставшийся с тех времен, когда она служила в частях рейнджеров, еще до того, как ее завербовали в «частники».
— Подтверждение три часа назад, — доложила Родригес, не поднимая головы от скафандра. — Русские вскрыли подземную полость на глубине четырех километров. Объект функционирует, параметры нестабильны, но аналогов не имеет, и дальше бла-бла-бла… Охрана усилена, командир базы вроде бы подозревает наличие диверсанта, но личность «Ризничего» пока не раскрыта. Агент нервничает, просит ускорить операцию. Говорит, что атмосфера на базе накалена до предела.
— Нервишки шалят, значит, — усмехнулся Камински, но в его короткой, волчьей ухмылке не было веселья. — А второй?
— «Цербер»?
— Он самый.
— Молчит. Так и должно быть. Инструкция — активация только в случае провала «Ризничего» или его ликвидации. Кураторы на Земле считают, что «Ризничий» психологически нестабилен, возможны сомнения. Приказ: в случае проявления слабости — устранить. Код подтверждения — «Чистильщик», дополнительный — Омега Омега Альфа.
Камински кивнул, хотя и цыкнул сквозь зубы досадливо. «Устранить». Начальство, как всегда, предпочитало изъясняться иносказаниями. Чертовы чистоплюи. Устранить — значит, убить. Убить человека, который рисковал своей жизнью, чтобы помочь им, который надеялся на спасение — а теперь должен умереть от рук своих же союзников, если что-то пойдет не так. Но таковы были правила игры. Правила, которые Питбуль ненавидел, но которые не мог изменить.
— Роджер, — сказал он вслух, подтверждая, что все понял. — Продолжаем подготовку. До высадки — трое суток. Разбуди остальных, хватит им дрыхнуть. Пусть приходят в себя, разминаются, проверят оружие. Со стимуляторами аккуратнее. И свяжись с пилотами, не хочу снова долбиться к ним в дверь — пусть еще раз прогонят систему маскировки перед входом в зону сканирования. Не хватало, чтобы русские нас засекли загодя.
Через час бойцы собрались в тесном отсеке, который служил одновременно столовой, оружейной и комнатой для совещаний. Здесь было не развернуться, и людям приходилось сидеть на откидных сиденьях, пристегнутыми ремнями, потому что корабль все еще маневрировал, совершая какие-то, ведомые только пилотам, эволюции, и легкая перегрузка то и дело давала о себе знать неприятными рывками.
— Все вы уже проходили инструктаж, но освежить в памяти будет не лишним. Наша цель, — Камински коснулся сенсорной панели, и над столом развернулась трехмерная модель базы «Королев» — четыре карболитовых купола, соединенные герметичными переходами, система шлюзов, гаражный отсек с марсоходами и буровая установка в двух километрах от основного комплекса. — Стационарная база «Королев». Российский объект. Численность персонала — семнадцать человек, включая научных сотрудников, техников и обслуживающий персонал. Наша задача: высадка в районе Р-17 — вот здесь, — он подсветил участок в трех километрах от буровой и покрутил голографическую карту, — скрытное проникновение, захват образцов так называемой «живой нефти», а также, по возможности, уничтожение буровой установки и выведение из строя системы связи.
Он обвел взглядом бойцов. Девять мужчин и одна женщина смотрели на него с разной степенью внимания: кто-то ловил каждое слово, кто-то, казалось, дремал, но Камински знал, что они слышат и запоминают все. В такой работе не бывает случайностей.
Молодой снайпер, капрал Майкл Салливан, розовощекий крепкий парень двадцати двух лет, сидел, вытянувшись по струнке, и глаза его горели лихорадочным блеском новобранца, впервые летящего на настоящее дело. Он был из тех, кто мечтал о славе, представлял себя героем модных блокбастеров и, кажется, искренне верил, что война — это красиво. На подбородке у него красовался свежий шрам — след от тренировочной драки с ножом, которым он, по собственному признанию, гордился. Камински мысленно вздохнул: щенок лопоухий, хоть и натасканный. Даже позывной нормальный еще не заслужил, «Двойка» и все тут. Такие либо становятся отличными бойцами после первого же боя, либо там же и погибают из-за собственной самонадеянности. Третьего не дано.
Рядом с ним, развалившись в кресле с таким видом, будто летал в отпуск на Марс каждый месяц, сидел мастер-подрывник, штаб-сержант Луис «Компадре» Фуэнтес, тридцати девяти лет, коренастый, с седыми висками и протезом вместо левой ноги — кибернетической конструкцией из дюрапластика и матового титана, шелестевшей при каждом движении. Ногу Фуэнтес потерял в Арктике во время «Северных войн», когда российский беспилотник накрыл его позицию. Восстановление заняло два года, но Родригес вернулся в строй и с тех пор ненавидел русских той самой лютой, иррациональной ненавистью, которая делала его идеальным кандидатом для таких миссий. Правда, после того как ему вживили нейропротез, он стал еще и отличным взрывником — «бонусом» шел эвристический имплант, который позволял рассчитывать детонацию с точностью до микросекунды.
Чуть поодаль сидели братья Ковальски — поляки по происхождению, бритые наголо великаны под два метра ростом, с одинаковыми татуировками волков на шеях и такими же волчьими взглядами. У них были одинаковые, ничего не выражающие лица. Оба служили во Французском Иностранном легионе, потом в наемниках в Африке, потом их перекупил «Серебряный ястреб». Они почти никогда не разговаривали друг с другом — общались жестами и взглядами, словно понимали друг друга без слов. Их называли «Молот и Наковальня»: один шел первым, прокладывая дорогу, второй прикрывал. Вместе они были смертоносны, порознь невыносимы, под хмельком — превращались в агрессивных жестоких тварей, которых мог остановить только Питбуль.
Медик, Саймон «Ланцет» Торн, тридцати лет, чистокровный «белый англосакс-протестант» по виду будто сейчас из Йеля или Принстона, всегда улыбчивый и спокойный, сидел чуть поодаль, перебирая содержимое медицинского модуля. Он умел зашивать раны даже под обстрелом, ставил блокирующие инъекции и мог поддерживать в человеке жизнь до прибытия подкрепления. Говорили, что он ни разу не потерял пациента. Сам Торн на вопросы о своем прошлом отмахивался и переводил разговор на футбол или на новости с Земли.
Стрелок-оператор, Стивен «Отмычка» Фостер, худощавый, носатый, с вечно бегающими глазами и нервной привычкой грызть ногти, сидел в углу и беззвучно шевелил губами, повторяя не то молитвы, не то какие-то команды. Старожил в ЧВК, в космосе он был новичком — впервые полетел за пределы земной орбиты, и это было заметно по тому, как он бледнел при каждой легкой перегрузке. Зато его способности к взлому систем связи были уникальны: Фостер, как таракан, мог проникнуть в любой защищенный контур, подделать любой сигнал, выдать себя за кого угодно. Именно ему предстояло отключить системы связи на базе и, если повезет, заблокировать турели. Конечно, как и любой в команде, он был обученным спецназовцем, но платили ему не за стрельбу и мордобой.
Еще несколько парней, обычные операторы, впрочем, не хуже остальных. Камински их толком не знал, ему их попросту всучили перед отлетом, как продавец на сдачу дает мальчишкам жевательную резинку. Приказ есть приказ… не поспоришь. Питбуль лишь надеялся, что эти не подведут.
И наконец — сержант Рейчел Родригес, которая сидела немного в стороне, в полной готовности, сжатая как пружина, словно в любой момент могла вскочить и начать действовать. За глаза, кроме Бритвы, ее называли «Ледышка» за то, что она никогда не улыбалась, никогда не повышала голоса и никогда не теряла самообладания. В глаза, правда, такое говорить опасались, и было за что. За ее плечами была служба в рейнджерах, потом в одной из европейских частных военных компаний, потом — вербовка в «Серебряный ястреб». Говорили, что она убила своего первого врага в пятнадцать лет, защищая вольное поселение от террористов. Сама Родригес эти слухи не подтверждала, но и не опровергала.
— Сейчас кончайте хлопать ушами и слушайте внимательно. Русские, — продолжил Камински, и его дребезжащий голос стал еще жестче, — на этой базе — не солдаты. По крайней мере, большинство из них. Это гражданские люди — нефтяники, механики, ученые. Они не проходили подготовку в спецназе, не умеют так, как вы, обращаться с оружием. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Вот только есть одно «но». Это русские. А русские, когда их разозлить, становятся сумасшедшими. Я вас предупреждаю: даже их последний повар, если ему приспичит, будет драться, как гризли. Не ждите легкой прогулки. Не надейтесь, что они побегут при первом выстреле и задерут лапки вверх.
— Да бросьте, майор, — хмыкнул Фостер, ковыряя в зубах, и в его голосе прозвучало плохо скрытое пренебрежение. — Русские? Те, кто толком не выиграл ни одной войнушки в двадцать первом веке? Они же, вроде бы, даже экономику свою поднять не могли без иностранных денег. И вообще, они теперь не те, что раньше. Мне дед рассказывал…
— Заткнись, Фостер! — рявкнул Камински, и голос его прозвучал как удар хлыста. Отмычка дернулся, от неожиданности уронив на пол планшет. — Я не спрашивал твоего мнения. И твой дед, если он воевал с русскими, наверняка говорил тебе другое. Но слушать старших ты, видимо, не умеешь. Я бы таких слов ждал вот от него, — командир дернул подбородком в сторону Салливана, — салаге простительно нести чушь, повторяя бредятину за армейскими пропагандистами.
Он обвел взглядом остальных. Родригес медленно кивнула, и в ее черных непроницаемых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Я вот, например, воевал с ними плечом к плечу, — продолжил Камински уже спокойнее. — В Африке, лет десять назад. Мы вместе зачищали лагеря исламистов из «Боко Харам», выжигали эту ползучую заразу, которую уже больше века не могут вытравить с концами. Тогда я много чего видел. Я видел, как раненый русский, у которого не было ног, остался прикрывать отход своих, пока не кончились патроны, а потом подорвал себя гранатой, чтобы забрать с собой четверых врагов. Я видел, как русский морпех, понимая, что его все равно убьют, пошел в рукопашную на целую банду этих фанатиков с одной пехотной лопаткой, и дрался как дьявол. Это были не солдаты — черти в человеческом обличье… А теперь представьте, что будет, если разозлить русского гражданского, у которого на кону жизнь друзей, его дом, его страна?
— Согласен полностью, — подал голос Компадре. — Я в Арктике навидался. Они, когда в ярость входят, себя не помнят. Нам тогда повезло, что мы оттуда ноги унесли. — Он потер свой механический протез, согнул-разогнул ногу, и по отсеку разнесся тихий шелест сервомоторов. — Так что, парни, не расслабляйтесь. Даже если вы убили русского, проверьте дважды, что он не встанет и не перегрызет вам глотку.
В отсеке повисла тишина. Салливан опустил глаза, на его розовых щеках выступили красные пятна, но он промолчал. Фостер нервно сглотнул и еще сильнее вжался в кресло. Братья Ковальски насмешливо переглянулись, но лица их остались непроницаемыми.
— У нас есть данные от агента на базе — позывной… хотя на кой-черт вам его позывной? Наш агент-перебежчик, — продолжил Камински, переключая схему, — любезно предоставил схемы расположения постов охраны, маршруты патрулирования и коды доступа к некоторым отсекам. Но этот шпион — техник, не боец. Его задача — открыть шлюзы и отключить автоматические турели в момент нашей высадки. Он не должен участвовать в перестрелках. Его безопасность — приоритет. Если его раскроют, наши шансы на успех упадут до нуля.
— А если он струсит? — мрачно спросила Родригес.
— Если струсит или совершит что-то, что поставит под угрозу операцию, — Камински помедлил, — у нас есть подстраховка. Но это уже не ваша забота. Ваша забота, как и моя — выполнить задание и вернуться живыми. Аккуратно выполнить, без лишней крови.
Он выключил голограмму и обвел бойцов взглядом.
— Вопросы?
— Есть один, майор, — поднял руку один из новичков и в его голосе теперь звучало любопытство, смешанное с вызовом. — А почему мы вообще должны с ними церемониться? Нам же заплатят в любом случае…
— Потому что, — Камински посмотрел ему прямо в глаза, — мы не террористы. Мы профессионалы. Наша задача — захватить образцы, а не устраивать бойню. Чем меньше шума, тем меньше проблем. Шум будет в любом случае, и Альянс не хочет оказаться в грязи по самую задницу, сечешь, боец? Тебе все понятно?
— Так точно, — ответил оператор, громко, хотя и без особого энтузиазма.
Вопросов больше не было. Только напряжение, которое сгущалось в тесном отсеке, как грозовая туча.
После брифинга Камински остался один. Бойцы разошлись по местам — кто-то снова улегся в «гроб», коротая время, кто-то проверял оружие, кто-то пытался вздремнуть или просто сидел, уставившись в одну точку и переваривая услышанное. Майор прошел в маленькую выгородку с металлическим столом, креслом и гамаком, которая служила ему и кабинетом, и спальней. Сел в кресло, вытянул ноги. Перевел взгляд на планшет и коротко, еле слышно, но очень грязно выругался. На экране настойчиво мигало сообщение из штаба. Короткое, безликое, как и все сообщения такого рода:
«Операция „Тень“. Подтвердите готовность. „Пересвет“ вышел на траекторию. Времени мало».
Питбуль скривился, как будто у него разом заныли все зубы. «Пересвет» — русский десантный корабль, способный нести до двух десятков бойцов spetsnaz. Он вышел с Земли через неделю после того, как они стартовали, и использовал те же засекреченные технологии гиперпространственного двигателя, что и «Президент Картер». Вот только, похоже, у русских были какие-то свои технические козыри в рукаве. Сообщение означало, что «Пересвет» прибудет на Марс с минимальным отставанием — может быть, через несколько суток или даже раньше, сразу после того, как группа Камински начнет операцию.
— Черт, — выругался он сквозь зубы. — Твою мать. Как же не вовремя.
Майор отложил планшет, закрыл глаза и попытался расслабиться, но мысли лезли в голову одна за другой, не давая покоя — катались клубком, как взбесившиеся еноты. Он думал о миссии, о своих парнях, о русских, которые даже не подозревали, что через несколько дней на их базу обрушится штурм. Он думал о том, что эти русские — не враги. Такие же люди, как он сам. У них есть семьи, друзья, мечты. Они делают свою работу. А он делает свою.
«За что мы воюем?» — спросил он себя в который уже раз. Вопрос был не новым, но сегодня он звучал особенно остро, потому что ответа на него по-прежнему не было.
Мысленно Камински перенесся в прошлое, в те времена, когда его предки сражались на чужих войнах, выполняя чужие приказы, в которых не смыслили ни черта. Его прапрапрадед, Джаред Камински, воевал во Вьетнаме. Дуглас никогда не видел его — тот умер за полтора века до рождения далекого потомка, — но в семейном архиве хранились пожелтевшие письма, исписанные неровным, дрожащим почерком. «Мы не знаем, за что мы тут, Мардж, — писал прапрапрадед своей невесте. — Нам говорят, что мы защищаем свободу, но я пока что вижу только грязь, кровь и смерть в большом количестве. И ни одной по-настоящему свободной души вокруг. Да, я верю, что Господь со мной, и я вернусь, но честное слово, я надеюсь, ты никогда не узнаешь, что это такое — убивать людей, которые не сделали тебе ничего плохого».
Эти письма Камински перечитывал много раз. Да что там, он знал каждое из них наизусть. И каждый раз, когда ему приходилось выполнять приказ, который вызывал сомнения, он вспоминал строки на старых, хрупких от времени листках бумаги.
Потом был его отец, служивший в морской пехоте и получивший «Пурпурное сердце» во время «Северных войн» — серии продолжительных и кровавых конфликтов конца двадцать первого века за контроль над арктическими ресурсами. Отец, в отличие от прапрапрадеда, никогда не сомневался в правоте своего дела. Он верил в Бога, в Америку, верил в ее миссию, в то, что они несут свободу и демократию. И погиб в этой вере, когда его вертолет сбили над Чукотским морем. Камински помнил его скупые, безжалостные слова, сказанные перед последним вылетом: «Сын, запомни: солдат не должен думать. Он должен выполнять приказы. Если начнешь думать — сойдешь с ума». Теперь Дуглас понимал, что отец был одновременно и прав, и не прав. Думать он не переставал никогда — и все равно иногда чувствовал, что вот-вот спятит.
Питбуль не был так наивен, как отец — жизнь научила приспосабливаться. Он видел, как политики манипулируют правдой, как корпорации наживаются на войнах, как простые люди платят за чужие амбиции своими жизнями. Но он был хорошим солдатом, дело которого — выполнять приказы, а не обсуждать их. И все же сегодня, сидя в герметичной железной посудине, которая несла его к Марсу, майор впервые за долгие годы задал себе этот вопрос прямо и честно: «За что?».
Нефть? Да, конечно, «живая нефть», по всем прогнозам, могла стоить триллионы. Технологии, которые она давала, были способны перевернуть мир. Но разве это стоило жизни его парней? Разве стоило убивать русских, которые просто добывали этот ресурс?
Он вспомнил, как несколько лет назад, во время совместной операции с российским спецназом в Африке, пил чай с русским капитаном. Не водку — от спиртного они дружно отказались тогда оба, надо было оставаться трезвыми. Нет, они хлебали чай, крепкий, черный, и горячий как адская смола. Русские в этом отношении были очень похожи на англичан — могли пить чай литрами, хотя он ничуть не походил на ту слабую бурду с молоком, которую Камински предлагали в Лондоне.
Русский капитан был похож на него: такой же уставший, такой же выгоревший, такой же сомневающийся. Они говорили о жизни, о войне, о том, что их дети никогда не поймут, через что они прошли. А наутро разъехались в разные стороны и больше никогда не виделись.
«Где ты теперь, Миша, Майкл? — подумал Камински. — Тоже, может, летишь к Марсу? Или остался на Земле, воспитываешь внуков? Нет, точно нет. У таких как мы с тобой, семьи не бывает…»
Ответа не было. Только тишина и звезды где-то за стальным бортом корабля.
— Майор, сеанс связи, — раздался в импланте голос Родригес. — Земля на проводе. Срочно.
Камински вздохнул, встал, поправил форму и отправился в рубку связи. «На проводе, — подумал он с усмешкой. — Столетия идут, а язык остается тем же». На экране, защищенном несколькими слоями шифрования, мерцала знакомая эмблема Альянса — орел с распростертыми крыльями и молниями в лапах.
— Питбуль на связи, — сказал он вслух, садясь в кресло оператора и натянув нейрошлем. Сразу заломило в висках, рухнула и рассыпалась невидимая решетка, и майор потер лицо мозолистыми ладонями, стараясь унять боль от нейроконтакта.
<Питбуль, прием, — слова связного всплывали внутри головы, оставляя ощущение холода и острых укусов стужи. — Новые данные от «Ризничего». Агент докладывает: начальник базы усилил охрану периметра, установил дополнительные камеры наблюдения и ввел режим усиленной проверки всех, кто имеет доступ к системам жизнеобеспечения. Ученые экстренно работают над расшифровкой сигналов «живой нефти» — у них есть результаты, которые могут ускорить исследования. Атмосфера на базе напряженная, агент просит ускорить операцию, боится разоблачения. Говорит, что начальник на него косо смотрит, что кто-то из ветеранов слишком часто стал попадаться рядом с его каютой.>
— Пусть не дергается, — ответил Камински, стараясь как можно четче формулировать мысли, — пусть сидит тихо. Мы высадимся по графику. Все по плану. Если он начнет паниковать, то привлечет внимание. Пусть делает вид, что ничего не происходит. Это его единственный шанс.
<Русские отправили к Марсу «Пересвет», — продолжил связной. — Он выйдет на орбиту максимум через двое суток после вашей высадки, может быть, раньше — у них там какие-то новые двигатели, данные засекречены. Если исходить из худшего сценария, у вас будет очень короткая фора, не больше трех суток. Поторопитесь. Но действуйте быстро и без лишнего шума. Если замешкаетесь — русские подоспеют, и тогда у вас не будет ни единого шанса.>
— Понял, — Камински машинально кивнул, хотя и понимал, что его никто не видит. Говорить вслух было не нужно, но он все равно делал это — по привычке и потому что так было проще формулировать мысли. — «Картер» готов. Команда уверена в себе. Бойцы прошли полную подготовку, оружие проверено, снаряжение в норме. К высадке готовы на сто процентов.
<Хорошо. Конец связи.>
Сеанс прервался. Камински снял нейрошлем, потер вспотевший от боли лоб и тяжело вздохнул.
«Трое суток, — подумал он. — Меньше, чем мы рассчитывали изначально. Но достаточно, если все пойдет по плану. А если нет…»
Он не стал додумывать. Мысль была слишком мрачной.
Оставшись один в рубке связи после сеанса, Камински еще несколько минут сидел в кресле, глядя на погасший экран. Потом встал, переключил монитор на обзорные камеры. Где-то там, впереди, с каждым часом рос красноватый диск Марса — пока еще крошечный, размером с ноготь, но неумолимо приближающийся.
Майор мрачно подумал о том, что этот полет — его четвертый за пределы орбиты Земли. Первый был на Луну, десять лет назад, тогда он командовал группой захвата на одной из баз Альянса. Второй — с охранной миссией на астероид, где американские корпорации пытались наладить добычу редкоземельных металлов. Третий — снова на Луну. И вот теперь — Марс.
Каждый раз он терял людей. Иногда одного, иногда двоих. И каждый раз обещал себе, что это в последний раз. Но деньги, которые платила компания, были слишком хороши, а альтернатива — тихая жизнь в доме где-нибудь в Айдахо, с рыбалкой на форель и банкой пива — пугала его едва ли не больше, чем пуля в голову.
Питбуль знал, что все его ребята выбрали эту жизнь сами, никто их не заставлял. Все по-честному: они получали весьма неплохие суммы за каждый боевой выход, так что семьи были обеспечены на много лет вперед. Но все равно, каждый раз, когда Камински вглядывался в их лица на оперативном брифинге, он видел не просто бойцов. Человеческие судьбы. Вот хотя бы «Двойка», Салливан — молодой, горячий, мечтающий о славе. Щенок еще не знает, что такое настоящая война. Он не видел, как умирают товарищи. Он не хоронил друзей. Он прошел отбор, потом обучение, но до сих пор думает, что это игра. Вот только война — не игра. Война — это грязь, кровь, боль и могилы, которых становится все больше с каждым годом.
Вот Фуэнтес — старый волк, потерявший ногу, но не потерявший ненависти. Компадре будет драться, потому что ненавидит русских. И, возможно, погибнет из-за этой ненависти. Но еще в глазах Фуэнтеса Камински видел кое-что другое — страх. Не страх смерти, а страх оказаться бесполезным. Страх, что крутой протез откажет в самый неподходящий момент. Страх, что он уже не тот, кем был раньше.
Бритва Родригес — циничная сука, хладнокровная и безразличная, хоть и преданная лично ему. Она делает свою работу и не задает вопросов. Может быть, это и есть правильное отношение? Или, наоборот, самое страшное? Питбуль не раз замечал, что Родригес никогда не улыбается, никогда не плачет, никогда не жалуется. Сержант была словно робот, запрограммированный на уничтожение. Иногда ему казалось, что она давно мертва внутри — и только ее тело продолжает двигаться, стрелять, выполнять приказы.
А что он сам? Устал. Устал от бесконечных перелетов, от запаха оружейной смазки, от необходимости принимать решения, от которых зависят жизни. Хотел бы свалить все на кого-то другого, но не мог. Потому что, если не он, кто-то другой поведет его парней на задание. А он не мог допустить, чтобы они оказались под командованием того, кому на них наплевать.
— Ладно, — сказал он вслух, поворачиваясь к выходу из своей выгородки. — Время пришло.
Вышел в коридор, прошел в общий отсек. Посмотрел, как каждый занимается своим делом.
— Слушайте приказ, — сказал Камински, и его голос прозвучал в тишине отсека. — До высадки всего трое суток, если не будет никаких заморочек. А их не будет, потому что наши пилотяги свое дело знают. За это время каждый из вас должен до мелочей выучить свою задачу. Фостер — еще раз прогони коды доступа. Родригес — синхронизируй каналы связи с орбитальным ретранслятором. Торн — проверь медицинские модули, убедись, что автодоки укомплектованы. Молот, Наковальня — разберите и соберите ваши хреновы пушки, чтобы никаких заеданий или сбросов вхолостую. Фуэнтес — взрывчатку проверить, детонаторы протестировать.
Он помедлил, обводя тяжелым взглядом подчиненных, и закончил:
— Вопросы?
— Так точно, майор, — голос подал, конечно же, Салливан. — А правда, что русские в прошлом году на Луне сбили наш разведывательный дрон? Мне рассказывали…
— Салливан, — Камински вздохнул, — хоть бы раз ты задал чертов нужный вопрос. Твои источники информации типа «рассказали в кабаке» меня не интересуют. Займись делом. Оружие еще раз проверь!
— Есть, сэр, — увял парень.
Бойцы разошлись по своим местам. Камински ушел к себе и улегся в гамак. Закрыл глаза. Надо было отдохнуть, но сон никак не шел.
«Скоро, — подумал он. — Скоро мы там будем. И вот тогда начнется самое интересное».
До Марса оставалось чуть больше трех суток. А после — неизвестность.
Через день, когда корабль уже входил в гравитационное поле Марса и легкая перегрузка начала ощущаться всем телом, Камински снова собрал бойцов.
— Доклад, — коротко бросил он, усаживаясь на ящик с рационами.
— У меня все готово, — буркнул Фуэнтес, машинально постукивая рукой по протезу. — Взрывчатка в порядке. Детонаторы прошли тест. Могу подорвать что угодно в радиусе километра.
— Скафандры в норме, — отчитался Торн. — Медицинские модули укомплектованы, автодоки проверены. Уколы от лучевой болезни, стимуляторы, антидоты — все на месте.
— Коды доступа в порядке, — отчитался Фостер, нервно теребя планшет. — Я проник в систему базы через спутниковый ретранслятор. Пароли на основные шлюзы совпадают с теми, что передал «Ризничий». Турели я пока не трогал, чтобы не привлекать внимания, но в момент высадки смогу их отключить за две минуты.
— Связь устойчивая, — Родригес была немногословна, как всегда. — Каналы зашифрованы. Установила резервную линию через квантовый передатчик — на случай, если русские собьют наш сигнал.
— Отлично, — Питбуль перевел взгляд на братьев Ковальски. Те молча, синхронно кивнули — ясно, оружие готово, с этими все в порядке.
— Салливан? — спросил майор.
— Готов, сэр, — выпалил снайпер, вытягиваясь по струнке. — Винтовка пристреляна на симуляторе с учетом марсианских условий, оптический прицел откалиброван — учтена рефракция, разреженная атмосфера, пылевая взвесь. Я положу любого, кого вы укажете.
— Не тянись, не в армии, — поморщился Камински. — И смотри у меня, Двойка. У нас приказ — брать образцы, а не убивать всех подряд. Стрелять только по моей команде или в случае прямой угрозы.
— Так точно, — ответил Салливан, но в его глазах по-прежнему горел азарт, и это майору сильно не понравилось. Он промолчал, но дал сам себе слово — смотреть за салагой в оба, когда начнется движуха.
— Слушайте финальный инструктаж, — Камински развернул голограмму, на которой были отмечены маршруты высадки, точки сбора и пути отхода. — Высаживаемся в десяти километрах от базы, ближе нас засекут. «Ризничий» отключит турели и откроет шлюз номер три — это самый дальний, там меньше всего охранных систем. Проникаем внутрь, Фостер глушит связь. Забираем образцы, потом идем к буровой Р-17. Компадре закладывает взрывчатку на буровой установке. Бритва отслеживает передвижения русских по их внутренней сети. Ковальски — прикрытие. Торн — страхует.
Он сделал паузу и еще раз задал свое обычное:
— Вопросы?
— А если «Ризничий» не справится? — спросила Родригес.
— Ты уже спрашивала. Повторяешься. Тогда мы действуем по плану «Б», — ответил Камински. — Взламываем шлюз сами, отключаем турели силой. Это займет больше времени, но мы все равно выполним задание. Вопросы еще есть?
Вопросов не было.
— Тогда — по местам. Готовность номер один. Если надо, примите стимы, но без жести, ясно?
Бойцы разошлись, и Камински снова остался один. На экранах уже отчетливо был виден Марс. Ржавый лик планеты заволокло пылью. Где-то там, внизу, в этой холодной пустыне, работали люди, которые даже не подозревали, какая судьба им уготована.
«Берегите себя, парни, — мысленно пожелал он удачи своим бойцам. — И вы, русские, тоже берегитесь. Мы идем».