Домой я вернулся в несколько взволнованном состоянии: когда жандарм говорит, что «за вами придут», то мысли возникают… самые разнообразные. Так что я дома просто сел в уголок и спокойно ждал… не очень спокойно ждал обещанных визитеров. А когда где-то в районе половины четвертого ко мне зашел господин Салтыков и пригласил меня «в гости», то уже с внешне спокойной физиономией ответил ему просто:

— Никуда я с вами не пойду, за мной жандармы вот-вот придут. И вообще я думаю, что вам не стоит даже рассказывать кому-то, что вы со мной знакомы: когда меня арестуют, то… может вы захотите мне какую-то передачку в тюрьму послать чтобы я там хотя бы с голоду не подох.

— Ну и дурак ты, Федька! Никто тебя арестовывать не собирается, и жандармы к тебе точно не придут: они, точнее он, в единственном числе, как раз у меня дома сидит чтобы с тобой спокойно о пистолетике твоем поговорить. Ну и еще кое о чем, так что давай… — он посмотрел на меня, еще даже форму не снявшего, вздохнул и продолжил: — обувайся и пошли уже. И ты хоть записку отцу оставь, что у меня в гостях и вернешься поздно: точно не уверен, но возможно разговор получится довольно долгим…

После этих слов я успокоился уже по-настоящему, написал отцу записку, положил ее на стол, стоящий посреди комнаты, обулся неторопливо, шинель надел, фуражку. На улице еще вроде мороза не было, так что башлык я оставил дома — и мы пошли. Недалеко, до дома господина Салтыкова и идти было минут пять — а когда пришли, я увидел, что в комнате (большой, вроде она была у Василия Михайловича столовой) меня ждали три уже знакомых мне человека и один незнакомый, но вполне «цивильный», не в мундире. И вот его мне господин Савельев и представил:

— Ну, Федька, с остальными ты знаком, а это у нас в гостях ротмистр Сокольский, Андрей Сергеевич. Он в московском отделении за вооружение отвечает, и у него по поводу твоего пистолетика возникло несколько вопросов…

— Добрый день, Федор, — поздоровался ротмистр, — и спешу заметить, что я с вами поговорить пришел… считайте, что я не на службе, так что зовите меня просто Андреем Сергеевичем.

— Ага, жандарм — и не на службе… хорошо, Андрей Сергеевич, я готов ответить на ваши вопросы. Ну, если буду в состоянии на них ответить.

Ротмистр улыбнулся, и сразу задал первый вопрос:

— Федор, а кто этот пистолетик — он кивнул в сторону лежащего на столе девайса — вообще придумал?

— Ну я его придумал, дело-то вовсе простое.

— Я бы не сказал, что разработать пистолет просто…

— А я, дяденька, не сказал, что я его разработал. Я его придумал, и это любой сделать сможет если немного головой подумать, а вот рассчитать его — это знания нужны немалые. И расчеты пистолета вели и старшеклассники, и особенно учителя. Господин Богданов и веса всех деталей прочитал, ну, кроме ствола — но там и считать было нечего, и пружины, а я-то вообще не знаю как пружины считать. Магазин придумал капитан Пораделов: я-то думал, что в него хорошо если семь патронов засунуть можно, а он придумал как туда двенадцать вкорячить в два ряда. И вот все вместе его и сконструировали…

— Ну да, и получилось у вас… всех довольно неплохо. Но я вот еще что у вас, Федор, спросить хочу: а вы не подумали, что пистолет сей могут разные социалисты-революционеры использовать?

— Да какие они социалисты и тем более революционеры! Они — бандиты-террористы… но вот этот пистолет им всяко без пользы будет. Я уже не говорю, что в производстве он обойдется рублей в полтораста…

— Больше двух сотен, — тихо заметил Василий Михайлович.

— То есть он очень дорогой будет, а у террористов денег нет, они в основном голодранцы. А стрелять из него… убить можно, только если пулькой прямо в сердце попасть, причем чтобы пулька между ребер проскользнула, или если в глаз — и тут ведь даже мушки нет, хрен кто так прицелиться сможет. А без того — ну да, неприятно будет рану получить, но бандита какого на улице так остановить несложно… метров с пяти, максимум с десяти. А я пятнадцати, думаю, пулька даже шинель уже не пробьет — ну и нафиг террористам такое оружие?

— Разумное рассуждение…

— А позвольте мне вопрос? Федор, по вашим формулам получается, что при дозвуковых скоростях пули у нее нужно делать полусферическую оконечность, а у вас тут — господин покрутил в руках патрончик — снова оживальная.

— Ну да, но именно в применении такого пистолета аэродинамика роли не играет. Задача у пули какая? Бандита остановить, то есть его все же не убить, а просто ранить. А энергия у пули крошечная, и если бандит будет в толстой одежде… такая пулька одежду, ткань, рвать не будет, разве что несколько ниток, а остальные нитки просто раздвинет и рану сволочи требуемую нанесет. Вы господин… Сабинин, если я верно помню? Вы просто не учли именно зачем патрон вообще разработан. То есть задачу, на пульку такую возлагаемую, не знали, и потому об аэродинамику и споткнулись. А тут смысл острую пульку делать в другом. Сами небось видели: сосновую доску дюймовую пулька пробивает, но доска у дырки от пули трескается, потому как пуля ее просто раздвигает. А вот ежели мокрую, насквозь промокшую доску взять, то пуля уже ее не пробьет: увязнет, потому как там трение большое, и порвать ее по волокнам у пули силы уже нет.

— А патрон разработал… — начал было снова Сокольский.

— Я разработал. И чтобы сразу на все вопросы ответить, объясню, почему он у меня такой маленький вышел. Я поначалу про калибр монтекристо, в шесть миллиметров, думал, но для него гильзу нужно тогда делать подлине, уже миллиметров в двадцать, а то и в двадцать два. А из томпака за один проход пресса можно гильзу сделать максимум миллиметров в девятнадцать, да еще и на обрезку неровного края нужно что-то оставить — вот и получилась у меня гильза такая. Она раза в два выходит дешевле, чем длинная для патрона к монтекристо.

— Ну да, — рассмеялся Салтыков, — дешевле! Я отдельно твои отчеты проверил, у тебя каждый патрон уже копеек в пять выходит, если не в семь.

— Ну да, а если посадить гильзы выделывать мужиков с топорами… каменными, чтоб они их вырубали из слитка томпака, а порох чтоб выделывал какой профессор из университета… в пробирке, для каждого патрона отдельно, то и червонца не хватит. Но если под выделывание патронов поставить роторную линию, то за копейку штук пять уже выделать получится.

— Какую линию? Ладно, это мы с тобой попозже обсудим. Андрей Сергеевич, у вас еще вопросы остались?

— Да вроде нет… один остался: насчет цены я уже понял, а как скоро вы сможете нам выделать пару дюжин таких пистолетов? И по паре сотен патронов для каждого?

Салтыков внимательно посмотрел на меня, и ротмистру ответил уже я:

— Сейчас у нас заготовок для пистолетов осталось еще девять штук, там парочку деталей нужно ручками допиливать, я под один пистолет смогу дня за два их допилить. То есть еще девять штук, думаю, к концу месяца сделать получится, а насчет патронов… я мальчишкам пообещал по копейке за патрон готовый выплачивать, латунь вроде осталась, а вот порох… нам его Дмитрий Михайлович приносил, а у него пороха сколько в загашнике осталось, мне неведомо.

— Заготовки я к концу месяца новые, скорее всего, получить смогу, а насчет патронов… Федька, у тебя вроде только трое товарищей их выделывали, а новых обучить долго будет?

— Макар Савельевич больше народу просто в мастерскую не пустит, да и негде там…

— Это уж не твоя забота. Твоя будет до Рождества две дюжины пистолетов выдать и патронами их обеспечить. Денег сколько нужно будет, я дам… Андрей Сергеевич, точно не обещаю, но, надеюсь, к Рождеству…

— Я понял, спасибо, Василий Михайлович. И я, пожалуй, пойду, у вас, мне кажется, и без меня есть что обсудить…

Когда жандарм ушел, господин Салтыков вкрадчивым голосом у меня поинтересовался:

— Ты мне Федька, вот что скажи: другие твои пистолеты — их что, тоже нужно будет всем твоим училищем пересчитывать?

— Можно и пересчитать, но уж точно не в училище: тут и одному не самому тупому инженеру работы на неделю. Надо будет разве что пружины пересчитывать: Дмитрий Михайлович-то порох принес помощнее обычного пистолетного, но вот насколько мощнее — нужно еще измерить. И уже под точно известную энергетику патрона и пружины пересчитать.

— А затвор…

— Я с запасом затвор высчитал: он и под маузеровский патрон работать будет, и под патрон на треть мощнее. Да, немного, возможно, лишнего веса и получается, но там разве что граммов пятьдесят…

— Федор, а почему вы все считаете во французских единицах?

— Это в каких таких французских?

— В граммах, в метрах…

— А так считать проще: тут же все просто нужно на десять умножить или поделить. А переводить всякие дюймы и фунты в унции да линии — пусть этим занимаются те, кому делать нечего.

— То есть просто от лени?

— Лень, господин Стечкин — двигатель прогресса!

— Да уж, довод весомый, с ним спорить трудно, — рассмеялся Борис Сергеевич. — Василий, так что ты говорил насчет заводика?

— Я много чего говорил, но по всему выходит, что у нас самой главной задачей будет выделка нужной стали. Владимир и его приятель, Николай Беляев, сказали, что выделывать нужную нам сталь получится если только использовать печь электрическую, дуговую. А вот где взять столько электричества…

— А сколько нужно?

— По расчетам около трехсот тысяч ватт…

— Ну, генератор такой можно у немцев заказать, или у австрийцев, в смету твою вроде такая закупка укладывается. А турбину Парсонса…

— Турбина Парсонса — говно, — не удержался я.

— Да у тебя, Федька, все — говно. И винтовки, и… а почему турбина — говно? — едва не лопаясь от смеха, спросил Салтыков.

— Я не сказал, что турбина — говно, я сказал, что турбина Парсонса это слово. Она же только на давлении работает.

— А тебе известна турбина, которая работает без давления? — со смеющимися глазами поинтересовался у меня Стечкин.

— Нет, но турбина Вестингауза работает и на давлении, и на температуре. То есть в полезную работу превращает и давление, и температуру. Так что нужно такую для генератора использовать, у нее КПД минимум вдвое выше.

— Ну-ка, ну-ка… — Стечкин задумался, но думал недолго. — Пожалуй, мальчишка-то прав! — он повернулся к Салтыкову. — Осталось понять, где такую заказать, ведь если в Америке ее заказывать, то ждать ее придется…

— А зачем в Америке-то? Вам, как я понял, турбина нужна всего на триста киловатт, то есть небольшая совсем…

— Это как это: небольшая?

— Перевожу на русский язык: небольшая — это значит маленькая. Длиной метр, много полтора, диаметром последней ступени всяко меньше метра… да такую на любом оружейном заводе изготовят вообще в сознание не приходя!

Борис Сергеевич что-то посчитал на бумажке, улыбнулся:

— У меня размеры получились гораздо больше…

— Так вы, небось, под паровозный пар считали, а правильно считать под острый пар высокого давления: атмосфер шестьдесят минимум, а лучше сто двадцать, температура шестьсот градусов… Цельсия, конечно.

— Нет, верно сказал Василий Михайлович: фантазия у тебя богатая. А вот со знаниями… При такой температуре сталь отличная отпустится и поползет! Я даже про перья турбины не говорю, котел — и тот с такими параметрами пара выделать невозможно!

— Ну, во-первых не перья, а лопатки турбин: низкопоклонничестве перед Западом русским студентам не к лицу. А чтобы сделать нужное было возможно, надо сплав высокотемпературный использовать, тогда никто никуда не поползет.

— Это какой, например? — и веселился уже не только Стечкин, но и Салтыков с Сабининым едва смех внутри себя удерживали.

— Сплав, содержащий интерметаллид алюминий-титан-никель три в объеме свыше семидесяти процентов работает до температур свыше девятисот градусов Цельсия, — процитировал я запомнившуюся из какого-то ютубовского клипа фразу. И от себя добавил: — конечно, там придется использовать дистиллированную и обезгаженную воду, но на нее расход по сравнению с прочими выгодами ничтожным покажется.

— Какую-какую воду? — господин Сабинин все же не удержался и рассмеялся.

— Погоди, Гриша, мальчишка-то вроде дело говорит, — как-то сразу посерьезнел Борис Сергеевич. — Повтори, Федор, что ты там про сплав сказал?

— Повторяю, но только учтите: это — самый секретный секрет, если про него иностранцы какие узнают, то нам всем наступит… пушной полярный зверь.

— Какой зверь? — удивился господин Салтыков.

— Пушной. И полярный, песец называется. Причем наступит он весьма упитанный, я бы даже сказал, полный…

Окончательно отсмеявшись, то есть минут через пять, Василий Михайлович мне сказал:

— Молодец, Федька, повеселил ты нас знатно. Сейчас скоро ужин нам принесут, с нами останешься поужинать: заслужил, честное слово заслужил. А пока его не принесли, расскажи-ка мне, что ты там про роторную линию для выделки патронов говорил?

— Да ничего особенного. Я просто подумал, что операции все по выделке гильз и пуль — они одинаковые и простые, а время тратится на то, что парни просто перекладывают заготовки из одного пресса в другой. И вот если их не перекладывать, а просто оснастку по кругу пускать… то есть перекладывать-то всяко придется, но для такого и автомат придумать несложно: все же железяки на линии будут совершенно одинаковые. В общем вот… дайте бумажку с карандашом, я нарисую. Но не чертеж, чертежи пусть уже инженеры составляют, я пока общую схему нарисую…

Ужин принесли часов около восьми: его Василий Михайлович заранее в каком-то ресторане заказал. И я до ужина успел товарищам студентам рассказать все, что знал про роторные линии, то есть почти ничего конкретного, а так, общие принципы их действия. И мой рассказ все они слушали уже внимательно, без смеха — но по всему было видно, что выслушивают они меня все же с изрядным скепсисом. А когда все сели за стол, даже когда уже почти все прикончили пожарские котлеты, Борис Сергеевич как-то задумчиво поинтересовался у хозяина дома:

— Василий, ты всерьез собираешься завод по выделке пистолетов устраивать?

— Перед обедом всерьез думал, а теперь… У меня денег на то, что Федька тут наговорить успел, и на половину не хватит, а ведь все это нужно для работы!

— Но до обеда-то ты думал, что и без этого всего завод обустраивать, так ведь?

— До обеда я не считал затраты, и выгоды с завода не считал. Ну да ничего, как раз на выделку пистолетов, если за большим производством не гнаться, денег хватит, а там, глядишь, и заработать на них что-то получится…

— Ну конечно, выделывая по два десятка пистолетов в месяц…

— Ты прав, с пистолетов я, конечно, не озолочусь, но хоть имя мое известным станет, и тогда уже и товарищей можно будет подыскать.

— Стесняюсь спросить, — влез в разговор я, — а сколько у вас всего-то денег на обустройство заводика?

— Если стесняешься, то чего спрашиваешь? Тысяч сто, еще, если продам кое-что из коллекции своей, может еще двадцать наберу…

— А я не и спрашивал, потому что стесняюсь, это вы сами мне ответ на незаданный вопрос дали, как раз чтобы я глупых вопросов не задавал. Но вы, скорее всего, цены на станки не посмотрели, у Бромлеев токарный станок всего-то сто рублей…

— Вот закончишь обучение в училище своем, отдадим тебя в коммерческое, чтобы ты хоть немного научился деньги считать, на любое производство потребное.

— А я и так деньги считать умею. И, кстати, вы мой старый-то пистолетик видели?

— Это какой еще старый?

— А вот этот, — я достал из кармана свой «дерринджер». — Я как раз посчитал: если в мастерскую Макару Савельевичу поставить два бромлеевских токарных станка и один пресс пудов так на пятьсот, то два мальчишки вроде меня…. нет, постарше, лет по четырнадцать, смогут таких в день делать по дюжине штук. А если поставить еще небольшой паровой молот, то десяток мальчишек и сотню в день выделают. В магазине такой стоит рублей пять, а сделать его, если даже сталь дорогую брать, выйдет рубля в три.

— То-то я гляжу, в магазинах за такими очереди во всю улицу выстроились.

— А если брать сталь дешевую, вроде котлового железа, то пистолетик под шестимиллиметровый патрон для монтекристо обойдется уже в рубль. И если их по два рубля продавать, то как раз очередь-то и выстроится: много мальчишек в состоянии рубль накопить или заработать. А мальчишке свой пистолет, который стреляет по-настоящему, хоть и игрушечными пулями — это как для вас ружье Холладновское.

— Ну да, в мастерскую Савельичу твоему еще и паровую ма… Федька, а вот если тебя одного взять, ну ладно, с твоими тремя приятелями, которые гильзы для этих патрончиков делали, то сколько вы таких пистолетиков за день выделать сможете? Ну не за день, а, скажем, к Рождеству? Чтобы просто посмотреть, как народ такие покупать станет?

— Так у Макара Савельевича в мастерской станки-то с ручным приводом, а тут сверлить… Опять же инструмент какой нужен, оснастка… ежели без оснастки, то хорошо если один за день выделать получится, много два. Да и ценой они, ручной работы, уже рубля в три выйдет, а то и в четыре: бесплатно-то никто работать не станет.

— Ладно, забудь пока. Ну что, доел? Все, господа, думаю, что на этом вечер мы и закончим. Федька, беги уже домой, а вас я сам по домам отвезу. И да, Федь, вот тебе награда за работу твою… сегодняшнюю, а за то, что ты тут с лета делал, я тебе отдельно награду дам, уже настоящую, — он протянул мне десять рублей. — В воскресенье дам, так что буду тебя ждать…

Уже в машине Борис Сергеевич как бы «в пространство» заметил:

— А забавного ты, Василий, мальчонку отыскал. Он же и про КПД знает, и отличия турбин разных. И ты знаешь, я уже примерно представляю, как такую турбину сделать. Понятно, что скоро такую сделать все же не выйдет, но…

— Погоди пока с турбиной, ты хоть понял, что Федька про слона сказал?

— Ты про шутку эту его дурац… А ты знаешь, он, похоже, вообще над нами тут полдня просто издевался. Не издевался, конечно, но сдается мне, что он нам и половины того, что придумал, не рассказал. А не рассказал просто потому, что ждет, пока мы ранее рассказанное им поймем. Но вот насчет того, что тебе нужно такие деньги тратить на то, что мальчишка придумал, пусть даже довольно сообразительный…

— Сегодня просто времени уже не было, а вот в субботу… я вас на ужин приглашаю, и кое-что, из того, что мальчишка придумал, отдельно покажу. Но уговор: никому, и даже Николаю Егоровичу вы от том, что увидите, ни слова не скажете…

Ну что, в воскресенье я к господину Салтыкову зашел за обещанной наградой, а он мне столько денег сунул, что я даже забоялся ее забирать:

— Мне отец не поверит, что вы столько дали, скажет, украл где…

На это Василий Михайлович только рассмеялся и со мной ко мне домой пошел — и дома он деньги отцу отдал. Двести рублей отдал! Отец тоже поначалу не поверил, что это за мою работу, а когда господин Салтыков уже, посмеиваясь, ушел, он в состоянии глубокой задумчивости мне сообщил:

— Ну вот, я-то думал, что за твое учение придется деньги только отдавать немалые, а ты, я гляжу, уж все расходы с выгодой вернуть успел. Да, учеба — это дело не только хорошее, но и весьма выгодное…

А к вечеру, похоже, половина его приятелей по заводу знала, что «Федька-то вон как обучился, деньжищ чуть не больше отца уже зарабатывать стал». И мне это дополнительных хлопот немало принесло, теперь чуть ли не каждый вечер кто-то из рабочих с его завода к нам в гости заходил, с гостинцами разными, и меня расспрашивал, как в этом училище учат и чему конкретно. Но сами по себе расспросы меня не особо напрягали, а вот то, что времени они у меня отнимали много, было неприятно. Просто потому, что уроков приходилось дома делать куда как больше прежнего. И не потому, что мне вдруг стали задавать домашних заданий больше… хотя именно поэтому. Но уроков мне очень много стала задавать Зинаида Павловна, причем я и дома очень много всякого по языкам иностранным учил, и в училище чуть ли не каждый день я с ней один дополнительный урок проходил. Причем дополнительный, который она только со мной проводила. Я уже знал, почему с ней такое случилось: она с кем-то там поспорила, что до Рождества я весь класс по французскому и немецкому догоню, но все равно не совсем понимал, зачем мне эти дополнительные уроки: говорил-то я уже на обоих языках куда как лучше любого одноклассника. Но вот перед Рождеством, за два дня до Рождества, я понял, отчего она так со мной напрягалась: мне устроили «переводной экзамен».

То есть экзамен этот для всех учащихся проводился, вот только «для всех» это была обычная рутина: раздали каждому небольшой текст, который нужно было вслух прочитать и перевести, еще одно упражнение было письменное, там уже вырезку из газеты или журнала требовалось в письменном виде перевести на русский. А вот мне устроили настоящий цирк, на котором присутствовало (причем в роли экзаменаторов) уже человек пять, кроме самой Зинаиды Павловны, причем она вообще никакого участия в мероприятии не принимала, в просто рядом сидела и внимательно (и, как мне показалось, с какой-то надеждой во взоре) на меня молча смотрела. А вот экзаменаторы надо мной издевались всячески: сначала я им текст какой-то просто вслух зачитал (переводить его не требовалось), затем они уже мне что-то вслух читать стали и просили тут де сказанное перевести. А под конец один гад… то есть один старичок потребовал, чтобы я со слуха французский текст перевел на немецкий, а затем обратно с другим текстом такой же трюк проделал.

И я уже и сам понимал, что ошибок успел наделать немало, но когда решил, что меня вот прям щяз с позором из училища вышибут, экзамен закончился и все эти вредные мужчины встали и начали аплодировать. Не мне, а Зинаиде Павловне, а тот самый… старичок высказал «общее мнение»:

— Я, Зинаида Павловна, просто в восторге от ваших талантов! Вы за несколько месяцев обучили ученика со знаниями вообще отсутствующими до такой степени, что ему теперь не стыдно и в загранице с людьми разговаривать! И ведь его там любой поймет, а многие даже и не догадаются, что сей юноша — вообще там иностранец. Я-то с германскими юнцами опыт общения имею, и скажу прямо: многие те слова, что ученик ваш свободно использует, даже не понимают! Так что я с огромным удовольствием буду рекомендовать ваш труд к изданию и использованию в качестве учебного пособия… для прочих преподавателей иностранных языков. И министерство народного образования ваш успех непременно отметит, должным образом отметит! Спасибо за то, что предоставили нам возможность лично увидеть результат вашей работы! И прошу передать от меня благодарность и господину Адрианову за то, что он вопреки желанию довольно многих вас поставил на эту должность, а нам остается лишь радоваться, что городом управляет столько прозорливый чиновник…

Эти «пришлые экзаменаторы» еще довольно долго пели дифирамбы графине Воронцовой, и Зинаида Павловна их была вынуждена до лестницы на первый этаж проводить, иначе бы они, думаю, и вовсе не ушли. А когда она вернулась в класс, я спросил:

— Я вас тоже поздравляю, а вот насчет экзамена: я его все же сдал или нет?

— Вы, Федор, его сдали на пятую степень. Но это не означает, что учиться вам более не нужно, наоборот, после Рождества вам предстоит заниматься не менее упорно, вам даже следует еще больше стараний в учебе прилагать. Если господь вам дал талант, то вы просто обязаны его развивать, и я за этим прослежу особо…

Ну да, она проследит, а еще проследят другие учителя: они в большинстве своем тоже уже на меня «особые виды» приготовили. И что мне предстоит в следующем году делать в училище, я уже понял. А вот чем занимался теперь господин Салтыков и его товарищи, мне было совершенно неизвестно. Но как раз это мне очень хотелось бы узнать…