Лаки прижалась лицом к автомобильному стеклу, потом тронула золотое распятие, которое всегда носила на шее. Оно было её с самого младенчества — подарок давно потерявшейся матери, одна из немногих вещей, которые она брала с собой в дорогу, единственное, что было по-настоящему её.

Лаки сидела на заднем сиденье, окружённая книгами, «позаимствованными» из библиотеки в предыдущем городе. Красть библиотечные книги было мучительнее почти всего остального, но папа говорил, что это государство платит за книги — а государство им должно. К тому же книги были нужны для учёбы: папа учил её дома, «дорожная школа», как он это называл.

Они промчались мимо знака: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В НЬЮ-ЙОРК, ШТАТ ЭМПАЙР. — Постой, здесь ведь я и родилась? Где-то здесь?

— Ты родилась в Нью-Йорке, — сказал отец. — Не здесь, в горах.

— Но откуда-то отсюда моя мать, правда? Откуда-то из этих мест? Ты же говорил, что Глория Деверо отсюда?

— Я говорил?

Лаки отложила книгу, которую читала, — «Элегантная вселенная». Она не знала, что другие десятилетние дети читают «Страшилки», а не книги о теории струн. Она вообще не знала других десятилетних детей. — Да. Говорил. Ты как-то вернулся поздно с покерной игры, и я спросила, откуда Глория, и ты сказал — «Адирондак».

— Не надо задавать мне вопросы, когда я выпил лишнего, — а после той покерной игры я, скорее всего, именно так и было. Слушай, о чём та книжка, что ты читаешь?

— Расскажи мне о матери, — настаивала Лаки. — Расскажи о Глории.

— Мне нужно следить за дорогой. — Это была ложь: отец мог бы вести машину на шоссе с закрытыми глазами.

— Ну пожалуйста, — сказала Лаки. — Расскажи хоть что-нибудь маленькое.

«Я однажды вернулся домой после того, как купил тебе смесь, а её — пшик — и след простыл» — вот всё, что отец когда-либо говорил об уходе матери. Он подавал это как нечто окончательное, будто мать Лаки исчезла бесследно — но она же должна была где-то существовать, разве нет?

Когда Лаки вот так заводилась и начинала выпытывать подробности, реакция отца почти никогда не была хорошей. Иногда он злился и говорил, чтобы она перестала бередить старые раны. Иногда говорил, что это жестоко — поднимать то, от чего ему так больно. Но изредка сдавался и бросал ей крошку.

— Почему это ожерелье было так ей дорого? Почему она оставила его мне? Если ей было не нужно никакого дела до меня — зачем вообще что-то оставлять?

Лаки думала, что он промолчит. Но потом: — Она ходила в приход Святой Моники, — нехотя позволил себе отец. — То ожерелье подарила ей монахиня, жившая там.

— Приход? — повторила Лаки.

— Ну, типа церковь.

Лаки никогда не бывала в церкви. — Что там происходит? — спросила она. — В церкви?

Ещё молчание. Потом: — Много разговоров о том, что значит быть хорошим человеком. О том, что Бог может сделать с тобой, если ты плохой. Куда он может тебя отправить. О преисподней.

— Понятно. — Лаки нахмурилась. Об аде она слышала, но особо не задумывалась. Люди иногда говорили отцу, чтобы он убирался в ад.

Она коснулась ожерелья и снова посмотрела в окно на бархатистые Адирондакские горы, постепенно обретавшие очертания. Какой бы мало она ни знала о религии, о том, что делает человека хорошим и что — плохим, она боялась, что они с отцом определённо плохие. Они лгали, они крали, они ускользали. Она прочла достаточно книг о героях и злодеях, чтобы понять, на чьей они стороне.

Она хотела задать ещё дюжину вопросов, но, пожалуй, на самом деле не хотела ответов. Она снова взялась за книгу, а отец нашёл на радио трансляцию матча «Янкис».

— Ещё часок, малышка. Сядь поудобнее и расслабься. Нас ждёт чудесная неделя.

В конце концов они подъехали к элегантному отелю, стоявшему на острове, соединённом с материком коротким мостом. Остров был окружён сверкающими водами озера Джордж.

— Здесь останавливался Никсон, — сказал отец, когда они приближались к «Сагамору». Последовала небольшая лекция, пересыпанная фактами. — Никсон сделал кое-что хорошее, — подытожил он, заруливая на круговую дорожку и останавливаясь перед величественным белым зданием. — Но это потонуло во всём плохом. Так обычно и бывает.

Лаки любовалась башенками, балконами и витражными окнами отеля, а потом сосредоточила внимание на людях, слонявшихся вокруг.

— Вот тебе и урок, и всё твоё чтение — считай, школа на сегодня сделана, малышка.

Лаки едва слышала его. Это было бы маловероятно, она понимала, — но она всё равно искала мать, вглядывалась в лица гостей и персонала. Теперь у неё была ещё одна подсказка: мать ходила в церковь. У неё была знакомая монахиня.

Подошёл парковщик. Она опустила стекло и высунула голову. Воздух был свежий. Неделя обещала быть чудесной. Лаки чувствовала это.

Наверху, в гостиничном номере — с большим окном, открывавшим вид на горы, озеро и территорию курорта, — отец поставил потрёпанный чемодан, облепленный наклейками из всех мест, где они побывали. Он плюхнулся на кровать у окна, не снимая блестящих туфель, заложил руки за голову, довольно вздохнул и закрыл глаза. Лаки положила свой маленький чемодан на вторую кровать, расстегнула его и принялась распаковываться. Вытащила жёлтый купальник и покосилась на отца.

— Можно мне в бассейн?

— Ты в отпуске, Лаки. Делай что хочешь, чёрт возьми.

— А вдруг детям моего возраста не разрешают быть в бассейне без взрослых?

Отец лежал с закрытыми глазами. — Тогда просто солги насчёт возраста, — сказал он.

На улице Лаки некоторое время бродила по территории отеля. Обошла стороной шумный бассейн и спустилась к берегу озера — но едва вошла в воду поплавать, спасатель свистнул и закричал: — Здесь нельзя плавать!

Лаки обернулась и прищурилась. — Почему нет?

Спасатель указал вдоль берега на небольшой участок, размеченный буйками. — Зона для купания там!

Лаки направилась к зоне для купания. Там было людно. Она постояла у воды минуту, разглядывая копошащуюся массу тел, кричащих взрослых и визжащих детей. Потом повернулась и пошла обратно к бассейну. Там она уселась на краю, свесив ноги в воду, в самый тихий уголок, какой нашла — а он был совсем не тихим, — и стала наблюдать за детьми: кто плавал, кто плескался, кто плевался водой, кто кого топил. Она заметила мальчика, который подплыл к бортику и ухватился за бетон, зажмурившись, застыв в блаженстве. В воде под ним расплылось желтоватое облако, и она отвела взгляд с отвращением.

Потом рядом кто-то сел. Девочка примерно её возраста, с каштановыми волосами — такими же гладкими и блестящими, какими у Лаки были жёсткими и похожими на спирали. Девочка тоже спустила ноги в воду, и Лаки посмотрела вниз. На пальце у неё было колечко, сверкнувшее на солнце.

— Разве не нелепо? — сказала она.

Лаки опешила. — Да, — сумела ответить она, желая согласиться, что бы это ни значило.

— Ну то есть — вот оно, целое прекрасное озеро, а от нас ждут, что мы будем плавать вот там. — Она указала на пляж и крошечную зону для купания, потом обернулась к Лаки и к бассейну. — Или вот здесь. Нет уж, спасибо.

Лаки попыталась оценить девочку, но оценивать ровесников она не умела. У неё было ощущение, что то, что видишь, — то и есть. — Да, — сказала она. — Нет уж, спасибо. Вон тот мальчик, по-моему, только что написал.

Девочка расхохоталась и вытащила ноги из воды. — Фу-у!

Лаки тоже вытащила ноги и обхватила колени руками.

— Хочешь прогуляться? — сказала девочка. — За поворотом спасатель не видит, там можно нормально поплавать. — Она встала, и Лаки тут же вскочила следом. — Я Стеф, кстати.

Лаки обожала это имя — оно было в её списке любимых. — Я Андреа, — сказала она — имя, которое они с отцом условились использовать в этой поездке. — Все зовут меня Энди. — Это она придумала на ходу и обрадовалась, потому что Стеф улыбнулась.

— Энди. Мне нравится, — сказала она. — Пойдём.

Они со Стеф гуляли, пока солнце не начало садиться за воду и горы не сменили серо-зелёный цвет на лиловато-синий. — Мама будет волноваться, — сказала Стеф наконец. — Мне пора возвращаться.

— Да, мой папа тоже, — сказала Лаки, хотя, скорее всего, это было неправдой.

— Вы только вдвоём с папой?

Лаки кивнула.

— Мы тоже только вдвоём с мамой, — сказала Стеф. Она начала было вставать, но снова плюхнулась на песок, и Лаки ждала, что будет дальше. Небо над ними наливалось густой синевой.

— Папа умер, — сказала Стеф.

— Мне очень жаль.

— Спасибо. Я скучаю по нему.

— Как он умер?

— Сердечный приступ. Он был очень здоров, но, наверное, слишком много работал и нервничал. Мама всегда говорит: не работал бы он так надрываясь — был бы жив. Она плачет из-за денег, которые у нас есть. Отдаёт их на благотворительность, говорит — лучше бы мы были бедные, а он живой. А иногда я забываю, что он умер, и начинаю его искать. Извини. Наверное, ты не понимаешь.

— Понимаю, — сказала Лаки. И добавила свою ложь, как серёжку к серёжке. — Моя мама тоже умерла. — Выдуманная история легко слетела с губ. Она даже не почувствовала себя виноватой — так сильно ей этого хотелось. Когда она замолчала, Стеф взяла её за руку и сжала. Солнце почти зашло. На небе мигнула и утвердилась звезда. Лаки сжала руку Стеф в ответ; по щеке скользнула слеза. Она плакала не от горя и не о матери. Впервые в жизни она плакала от счастья. Она завела друга.

— Ладно, давай разберёмся, — сказал отец на следующий вечер. — Я по-прежнему Вирджил, а ты — Энди для краткости. Мы из Лансинга. Приехали в конце лета побаловать себя. Заехали через Торонто ради удовольствия, поднялись на Си-эн тауэр. Твоя мать умерла в прошлом году. Редкое заболевание крови. Блестяще, Лаки. Правда.

— Я не старалась быть блестящей. Просто рассказала тебе на случай, если ты с ней поговоришь. Не хотела, чтобы ты испортил мою историю. Она моя по…

— Я сегодня болтал с её матерью. Зовут Дарла. Договорился, что мы все вчетвером поужинаем. Похоже, отпуск закончился, малышка. Теперь у нас работа. Эти люди при деньгах. Дарла была в теннисном браслете у бассейна, вообрази. При этом кольцо не снимает, но, спасибо тебе, я знаю, что она вдова. В общем, встречаемся через полчаса, и нам нужно кое-что ещё состыковать в нашей легенде. Скажем им, что ты тоже больна — той же редкой наследственной болезнью крови, что убила твою мать. Что я не могу оплатить лечение, что мы сюда приехали по твоему желанию, и я хотел его исполнить, потому что — ну, я просто не знаю, сколько тебе ещё осталось.

— Папа. Пожалуйста, неужели обязательно? Одной лжи мало?

Он укладывал галстук перед зеркалом, но теперь обернулся к ней, озадаченный.

— Мы здесь всего на неделю. Потом уедем, как всегда, и ты её больше никогда не увидишь. Она тебе не подруга. Это наша работа! Помни: сейчас у нас деньги есть, но удача переменчива. А деньги не вечны. Я потратил чёртову уйму на эту неделю.

Лаки поникла. — Ты же сам сказал — это отпуск! Сказал, что только отдыхаем!

Отец вздохнул и присел рядом с ней на кровать. — Когда возможность сама идёт в руки — надо брать, малышка. Иначе её возьмёт кто-то другой. Думал, я тебя этому научил. Нельзя расслабляться — ни в минуту веселья, особенно в минуту веселья. Давай, шевелись. Причешись и вытри лицо. Нас ждут внизу.

На следующее утро Лаки сидела у бассейна, опустив ноги в воду. Бетон скрёб бёдра. Стеф плюхнулась рядом, и Лаки повернулась, пытаясь запомнить её — чтобы никогда не забыть. Волосы Стеф рассыпались по плечам. Веснушки на носу, кривоватая ухмылка — но сейчас она не улыбалась.

— На следующей неделе школа, — уныло сказала Стеф, опуская ноги в воду рядом с Лаки. — Лето почти кончилось. Не верю.

Лаки искала ответ, но Стеф вдруг что-то вспомнила и смутилась. — Прости. Тебе же не в школу. Тебя учат дома. Потому что ты…

В ту минуту Лаки почувствовала это по-настоящему: больна. Ей было плохо — от мысли о том, что она притворяется больной перед человеком, которого должна воспринимать как «жертву», а хочет называть подругой. Настоящей. Ей было плохо по всему телу — словно у неё и вправду была та редкая болезнь крови, которой болела якобы погибшая мать, которую она на самом деле никогда не встречала.

— Я не больна, — сказала Лаки. Слова жгли горло. Неужели она и вправду собиралась предать отца, нарушить его версию? Им придётся уехать из отеля. Немедленно. Она никогда больше не увидит Стеф. Но всё равно. Скоро она в любом случае её не увидит — и, что хуже, её предполагаемая подруга запомнит Лаки, запомнит это — на всю оставшуюся жизнь.

— Папа просто так говорит, — продолжала Лаки, уставившись прямо в солнце, желая, чтобы оно выжгло ей глаза. — Я не больна. Я здорова. Со мной всё хорошо.

Стеф повернулась. Протянула руку и положила поверх руки Лаки. — Правда? — спросила она.

— Правда, — ответила Лаки.

Стеф на мгновение задумалась. Потом сказала: — Всё в порядке.

— Нет, — сказала Лаки, и теперь она плакала. — Не в порядке.

— Понимаю. Ты хочешь притвориться, что здорова, — тогда и будешь здорова. Я слышала, как мама говорила по телефону с банком. Это должно быть сюрпризом, но она собирается дать твоему папе деньги на процедуры. Ты поправишься. Разве не здорово?

У Лаки потемнело в глазах. — Твоей маме не стоит этого делать…

— Ах, Энди. Всё хорошо, у нас много денег. Ты сможешь ходить в школу. Может быть. — Лаки почувствовала, как слёзы текут по щекам к подбородку — кап, кап — на ключицы. — Может быть, вы переедете поближе ко мне, в Бельвью, и мы будем жить рядом. Я знаю, маме бы это понравилось. Ей очень хочется снова увидеть твоего папу. И мы будем ходить в одну школу, и всё будет просто идеально. А может быть… — она уже держала Лаки за руку, — наши родители поженятся. И мы станем сёстрами. Ну же, представь себе!