Копия объяснения Веселову третий день лежала у меня за пазухой, сложенная вчетверо.

Я написал ровно то, что можно было проверить. Вечером шестого июля увидел на карте две переправы. Сказал Гришину, что считаю северную опаснее. Основание — движение немца к Смоленску и моё предположение о ближайшем маршруте. Дёмин записал последнее слово отдельно: «вывод». Командир изменил распределение сил на шесть к двум. Утром налёт пришёл на юг.

Ни одной лжи. И ни слова о том, откуда в голове взялся Смоленск.

На десятое июля бумага всё ещё не вернулась ни с резолюцией, ни с повесткой. Зато вернулась к нам война: теперь уже под тем самым городом, который три дня назад был у меня только крупной стрелкой в памяти. Смоленское сражение начиналось сегодня. Сам город оставался нашим, целиком, но к нему уже стягивалось всё, что успевало отойти, доехать, долететь. Мы отходили третьи сутки, перескакивая с площадки на площадку, и сели на старом колхозном поле у леса.

Я знал общий итог ближайших недель. Знал, что драка растянется надолго и что Смоленск немцы возьмут не сегодня. Этим знание исчерпывалось. У кухни говорили, будто южнее целая армия уже в кольце. Возле штабной полуторки кто-то уверял, что ночью жгли документы. Молодой оружейник слышал про немецкие танки на дороге, названия которой сам не запомнил. Раньше я разделил бы эти слухи на правду и враньё одним внутренним жестом. Теперь слушал и не мог: моя крупная стрелка не знала ни этой армии, ни этой дороги, ни сегодняшнего часа.

Полк за три недели похудел до сводной эскадрильи. После южной переправы на ходу оставалось семь машин, ещё четыре числились повреждёнными. На отходе техники подняли две: одну собрали из собственной и донорской, моей залатали левую плоскость, сменили перебитую тягу и проверили борт. Две другие раздели перед последним перелётом. Теперь под деревьями стояло девять исправных И-16. Не девять новых — девять тех, которым сегодня позволили называться исправными.

Новое поле обживали без надежды задержаться. Палатки поставили у опушки, кухню спрятали под навесом, машины растащили под деревья, каждую отдельно. Люди спали где падали: на чехлах, под плоскостями, привалившись спиной к колесу. Один лётчик из пополнения брился всухую, без зеркала, провёл лезвием по скуле и не заметил тонкой красной нитки. Повар наливал всем одинаковую пшёнку. Одинаково здесь ещё делили еду. Бензин делили по задаче.

Лунин с двумя мотористами сливал в общую бочку всё, что удавалось собрать: остатки из оставленных баков, донца из тары, отстой после фильтрации. Рядом на траве лежали часы, прицел и приборы с одной из разобранных машин. Ещё в июне она поднимала человека; теперь сохраняла в строю сразу несколько других, по детали на каждую.

Лунин качнул мерный бачок у уха, выслушал плеск и налил в первую машину ровно по ведомости. Потом во вторую. Восемь машин, назначенные на предстоящее прикрытие, получали полётную норму с резервом; девятая оставалась дежурной на земле, и её бак пока не трогали. В графе напротив каждого борта стояли маршрут, время и литры.

К моей машине он подошёл последним. Бензин потёк через воронку, не доходя до края ровно столько, сколько значилось в листке.

Я провёл пальцами по новой заплате на левой плоскости. Ряд заклёпок шёл чуть косо, зато ни одна не играла.

— Эту первой подняли, — сказал я. — Почему?

— Потому что тяга нашлась и лонжерон цел, — ответил Лунин. — У другой мотор в стружке. За три дня его разговорами не вылечишь.

Он вынул воронку, дал последним каплям уйти в бак и завернул пробку. На красной карточке у борта стояла его фамилия, время проверки и подпись оружейника.

— Пол-эскадрильи считает, что эти заклёпки из-за меня ставили.

— Заклёпкам всё равно, из-за кого их ставят.

Лунин наконец поднял глаза. Не утешал и не оправдывал.

— Я под машиной расписался, лейтенант. Значит, выпущу. Не верил бы железу — не выпустил. А с людьми у меня другой специальности нет.

Он сунул карандаш за ухо и пошёл к следующему борту. Красная карточка осталась на подкосе шасси, его фамилией наружу.

* * *

К вечеру следующего дня Гришин вызвал меня в покосившуюся избу на краю поля. Штаб эскадрильи умещался между столом, двумя лавками и картой, прибитой прямо к бревенчатой стене. Дёмин уже был там. Тетрадь лежала раскрытой, но между её столбцами теперь тянулась красная черта: слева наблюдение, справа вывод.

Я ждал продолжения разговора о переправах. Гришин начал с него.

— Объяснение твоё подшил к своему. Я написал: распределение изменил по своему решению. Это правда. Ты написал, чем меня убедил. Тоже правда. Что Веселов сделает с двумя правдами, не знаю.

Он снял с карты мою копию, положил передо мной и прижал углом линейки.

— Но польза не делает тебя невиновным, а ошибка не делает бесполезным. Завтра прикрываем вот эту переправу. Про «где немец будет» ты мне больше не говоришь. Показываешь только то, что видел, и то, что можешь проверить. Дальше решаю я. Усвоил?

— Усвоил.

— Тогда работай.

На новом участке у нас было девять машин, но боевой порядок требовал чётного числа. Восемь могли уйти четырьмя парами, девятая оставалась резервом. Противник, по донесениям постов, мог привести к переправе вдвое больше. На карте это выглядело не задачей, а способом аккуратно списать эскадрилью.

— Что у нас не про догадки? — спросил Гришин.

Дёмин повернул тетрадь к нему.

— Семь налётов на переправы, где прикрытие видели достаточно долго. В пяти случаях истребители держались выше бомбардировщиков и атаковали первого, кто набирал к ним высоту. В двух наблюдатель потерял верхнюю группу в солнце. Поэтому не «всегда», товарищ капитан. Пять из семи. Два случая ответа не дают.

Он раскрыл вкладку со сводом. У каждой строки были дата, место, кто докладывал и что тот видел сам. Два рассказа принадлежали одному лётчику, остальные — разным. Высоты гуляли на сотни метров, число бомбардировщиков менялось, но верхнее прикрытие ни разу не бросало преимущество ради первой попавшейся цели. Там, где свидетель видел только пикирующий «мессер», Дёмин не дорисовал ему прежнюю позицию. Там, где причины ухода противника никто не знал, так и стояло: «не установлено».

— Семь мало, — сказал Гришин.

— Мало для закона, — согласился Дёмин. — Для проверки порядка достаточно. Если заранее написать, что будет считаться провалом.

— Уже лучше. Соколов?

— Группы патруля по высоте разводили и до войны, — сказал Дёмин. — Здесь нового нет. Вопрос в другом: как четырём парам без надёжной связи не рассыпаться на восемь одиночек и не отдать нижних первому же заходу сверху.

Я взял карандаш и нарисовал над синей ниткой реки две короткие черты.

— Две пары ниже, две выше. Нижние работают по бомбовозам, но не гонятся за ними через весь район: сорвали прицеливание, растащили строй — вернулись под верхних. Верхние не ищут себе сбитого. Их задача — не пустить прикрытие к нижним без помех. Между группами держим зрительную связь. Потеряли друг друга — обе выходят к переправе, а не разыскивают немца по одному.

Гришин подвинул карандашом верхнюю черту в сторону.

— Прикрытие придёт не сверху, а сбоку?

— Верхняя группа встречает его, нижняя не лезет помогать всем составом. Одна пара продолжает срывать бомбёжку, вторая держится ближе к своим верхним. Это оговариваем до взлёта.

— Бомбовозы пойдут выше?

— Высоты меняются, роли нет. Нижняя группа остаётся ниже ударных, верхняя — между ней и прикрытием. Если не хватает набора, не тянемся следом до потери скорости. Лучше один сорванный заход, чем четыре мишени под брюхом у «мессеров».

Дёмин записывал не стрелки, а условия: потеря зрительной связи; прикрытие сбоку; бомбардировщики выше расчётного; выход к переправе. Рядом оставлял пустое место под результат. Получался не красивый рисунок победы, а порядок действий на случай, если рисунок окажется неверным.

— Сигналы? — спросил Гришин.

— Только те, которые все знают до вылета. Покачивание — заметил противника. Резкий отворот ведущего внутрь — верхняя группа принимает бой, нижняя держит задачу. Два круга над переправой — сбор. Радио у кого возьмёт, тот подтвердит, но на него порядок не вешаем.

— Ведомые?

— Ведущего не бросают ради цели. Ни нижние, ни верхние.

Последнее я сказал для Хромова, хотя его в избе не было.

— А девятый? — Гришин коснулся одиночной отметки у края листа.

— Резерв на земле. Если кто-то не запустится или вернётся с отказом до встречи с противником, поднимется вместо него. В воздух одиночкой его не тащим ради красивого числа.

Гришин перечеркнул девятую стрелку, которую успел наметить в стороне. Чётность порядка оказалась важнее желания показать наверху всю наличную силу. Один исправный самолёт на земле выглядел расточительством только до первого отказа.

Дёмин постучал ногтем по цифре пять.

— Есть ещё вчерашнее. Жёлтококий не бросился на первую цель. Он ждал, пока Соколов привяжет себя к «Хейнкелю», и только потом отдал высоту. Второй остался сверху. Это наблюдение. Вывод: терпение прикрытия можно заставить работать впустую, если нижние не полезут к нему сами.

— Можно, — поправил Гришин. — Не «заставим».

Дёмин зачеркнул окончание и написал заново.

Гришин прочёл страницу от начала до конца. Потом перевернул лист задачи чистой стороной вверх и сам начертил четыре пары. Не назвал строй соколовским. Не обещал, что он удержит переправу. У каждой пары поставил ведущего, ведомого, высоту и одно короткое дело.

— Пробуем один вылет, — сказал он. — После посадки разберём по тем же двум столбцам. Если порядок держится — оставим. Если нет — выбросим, чья бы фамилия под ним ни стояла. Приказ мой. Схема ваша с Дёминым. Ответите каждый за своё.

* * *

Тревогу дали до рассвета, когда до завтрашней переправы оставалась ещё ночь.

Не по реке — по аэродрому. На западе возникли два мотора, и почти сразу над деревьями прошла пара «мессеров». Без бомб, низко, один за другим. Первый дал очередь по краю поля. Трассы прошили место, где при скученной стоянке стоял бы ряд машин, и ушли в траву.

Мы с Хромовым были дежурной парой. Лунин уже стоял у винта моей машины. Дежурные борта проверили с вечера, топливо отстояли, техники спали рядом и в темноте тянулись каждый к своему месту. Красная очередь работ не дала забыть дефект; машины подняли люди.

Ремни. Контакт. Винт дёрнулся, воздух ударил гарью. Я дал газ и повёл по чёрному полю, различая край только по двум прикрытым фонарям. И-16 прыгал на кочках; ручка била в ладонь. Отрыв увидел не глазами — колёса перестали отдавать землю в позвоночник.

Хромов поднялся следом и лёг справа ниже. Над лесом серела узкая полоса. На ней два Bf 109F были видны лучше нас: тонкие кресты, скорость, запас высоты. Догнать их на прямой мы не могли. Я потянулся было за ведущим, увидел, как стрелка скорости поползла вниз, и прекратил набор. Ещё вчера продолжил бы из злости. Сегодня задача была не в том, чтобы доказать «мессеру» храбрость.

Немцы развернулись на западе. Второй остался выше, первый снова пошёл к полю. Теперь я оказался между ним и стоянкой, ниже, без скорости для лобовой горки. Покачал крыльями Хромову и довернул не за целью, а поперёк её курса. Ведомый удержался справа. Два наших силуэта появились там, где минуту назад было пусто.

«Мессер» не стал менять высоту на одну очередь. Прошёл над нами с запасом, дал коротко издалека и ушёл вслед за вторым. Я не попал по нему. Он не попал по нам. Внизу под деревьями остались девять машин.

На посадке моя левая плоскость не играла. Латка Лунина держала.

У избы Дёмин встретил нас с тетрадью. Не спросил, почему немцы приходили. Сначала собрал то, что видели оба: два Bf 109F; один проход с огнём по краю поля; второй самолёт держался выше; при появлении нашей пары ведущий отказался от повторного захода; попаданий по стоянке нет.

— Цель налёта? — спросил писарь, ожидавший у двери.

Дёмин посмотрел поверх его плеча на светлеющее поле. Вдали он видел без всякого напряжения.

— Не установлена. Могли искать стоянку, могли проверять дежурство, могли просто отработать по замеченному полю. В открытый столбец — только проход и огонь. Остальное справа.

Он провёл красную черту.

* * *

Когда небо стало серым, Гришин собрал восемь назначенных лётчиков над картой. Девятая машина оставалась у деревьев в резерве. Никто не выглядел частью красивого строя: небритые лица, красные глаза, ремни поверх мятых комбинезонов. Хромов беззвучно складывал губы, но свист не получался после разбега по холодному воздуху.

Соловьёв, ведущий первой верхней пары, выслушал распределение и не стал делать вид, будто забыл южную переправу.

— Товарищ капитан, — сказал он, — это опять под слово Соколова? В тот раз тоже карта была и уверенность была.

Восемь человек не повернули головы ко мне, и от этого вопрос прозвучал тяжелее. Его ждали все.

— Нет, — ответил Гришин. — В тот раз он назвал место без наблюдения, а я поставил по его слову шесть машин. Здесь семь записанных случаев, две неопределённости оставлены неопределённостями, порядок расписан на случай ошибки. И утверждаю его я на один вылет. Разница понятна?

— Понятна.

— Соколов, ты гарантируешь, что немец пойдёт по тетради?

— Нет. Гарантирую только, что при потере связи моя пара вернётся к переправе и не полезет вверх одна. Остальное увидим после боя.

Соловьёв глянул на две черты над рекой, потом на пустую графу результата. Положил палец на отметку своей верхней пары.

Гришин назвал пары. Нижние — моя с Хромовым и дёминская. Верхние — Соловьёв со своим ведомым и ещё одна пара. Четыре ведущих получили границы, за которые запрещалось лезть в одиночку.

— Налёт ночью ничего не доказал, — сказал Гришин. — Кроме того, что поле нашли. Рассредоточение оставляем. Дежурство усиливаем. Завтра над переправой проверим другое. Нижние срывают бомбометание, верхние прикрывают нижних. Сбитые считать будем после того, как переправа останется цела и вы вернётесь.

Он повернулся ко мне.

— Первый нижний — ты, Соколов. Не командир эскадрильи и не пророк. Ведущий пары. Своё место знаешь?

— Знаю.

— Вот его и удержи.

Гришин подписал лист задачи и передал Дёмину. Тот вписал под схемой: «основание — семь наблюдений; проверка — один вылет». Пустое место под результат осталось белым.

Лётчики разошлись к машинам. Под деревьями Лунин уже снял чехол с моего И-16. На красной карточке у залатанной плоскости свежо темнело: «Проверено. 04.10. Лунин».