В тот вечер Джай больше ни о чем не расспрашивал Милкара. Он выяснил, что ближайшая женщина, кроме этой старухи Беверли, находится в борделе в дне пути от тюрьмы. Очевидно, Милкар не видел тут Фриду.

Но она была где-то здесь. Скорее всего, в камере неподалеку от того места, где он проснулся вчера утром, – только глубже по коридору. Вход туда был всего в двух шагах от камеры Джая – просунув голову сквозь прутья решетки, юноша увидел охранника, стоявшего снаружи.

Только это ему и требовалось знать. Это была единственная камера, у которой стоял охранник. Остальные были заперты, но надзирателей там не наблюдалось – те были заняты пьянкой в казармах у восточной стены, и даже не нужна была мана, чтобы это услышать.

Охранник находился там, чтобы не дать Фриде сбежать, но Джай подозревал, что была и другая причина: требовалось не подпускать к девушке других надзирателей. Сабиняне все еще охотились за ней и пришли бы сюда, если бы узнали, что здесь держат прекрасную данскую аристократку. Не этого хотел бы Аврелий, учитывая, что он жаждал выведать у нее секрет связи душой с драконами и продать его Гильдии…

Джай дважды пытался связаться с Уинтер, и с каждым разом их связь становилась все сильнее. Как будто… как будто дракон приближался.

Уинтер чувствовала его боль и страдание. Джай, в свою очередь, чувствовал ее. Но ее боль была эхом его собственной, вызванной заботой о его благополучии. Юноша знал, что она сыта и в безопасности, но больше ничего разобрать не мог. Расстояние между ними было слишком велико, и все, что они пытались понять друг о друге, было неясным и слабым.

Джай услышал шарканье ног по гравию снаружи. Он почувствовал запах еще до того, как увидел, – мускусный запах лютоволка. Юноша отступил обратно в темноту так глубоко, как только осмелился. Это ничуть не помогло, потому что Беверли прижалась лицом к решетке и одарила его желтозубой улыбкой.

– Привет, сынок. Ты идешь со мной.

* * *

Джай опустился на колени у входа в камеру, вслушиваясь изо всех сил. Беверли стояла рядом, положив руку ему на голову. Она привела его туда, где он впервые очнулся, но чуть дальше по коридору от его бывшей камеры. Его дыхание участилось – наполовину от страха, наполовину от предвкушения. Наверняка Фрида была где-то поблизости.

– Ты проснешься, черт бы тебя побрал, или я начну отрезать от тебя кусочки! – Голос, доносившийся из-за двери, походил на тихое рычание, но был безошибочно узнаваем: Аврелий.

Беверли шмыгнула носом и, наклонившись вперед, постучала костяшками пальцев по двери. Аврелий выругался, затем пригласил их войти.

Старуха повернула ключ в замке, и дверь распахнулась.

– Тащи его сюда, пока никто не видел! – рявкнул Аврелий.

Джай подождал, пока Беверли втолкнет его внутрь, успев заметить на поясе надзирательницы связку с ключами. Маска тупицы явно работала в его пользу, и он не собирался показывать, что понимает высокий имперский язык.

Сначала Джай ничего не обнаружил в камере, а затем… Затем он увидел Фриду. Прикованную цепями в углу, свернувшуюся калачиком на полу.

Он едва успел взглянуть на нее, прежде чем его взору предстало лицо Аврелия. Джая дернули за воротник рубашки.

У мужчины были слезившиеся, покрасневшие глаза и лицо с обвисшими щеками, которое напомнило Джаю собаку, сражавшуюся с медведями. Аврелий выглядел как когда-то крепкий мужчина, который с возрастом стал толстым, широкоплечим и мускулистым. Во многих отношениях он был близнецом Руфуса – если не лицом, то телом.

– Давай, парень, попробуй.

Он развернул Джая и пинком заставил его растянуться рядом с Фридой. Юноша постарался выглядеть как можно более растерянным. Он неуверенно откинул волосы с глаз Фриды, будто понял, что должен позаботиться о ней.

– Разбуди ее, черт бы тебя побрал! – прорычал Аврелий, пнув Джая так, что сам едва не потерял равновесие.

Юноша испуганно забился в угол, прижав колени к груди.

– Она вознесена, парень? – спросил Аврелий с внезапной фальшивой улыбкой на лице. Он полез в карман и достал корку хлеба. – Ну же. Я не сделаю тебе больно.

– Я же тебе говорила, – усмехнулась Беверли. – Он почти не понимает высокий имперский. Лучше подождать, пока она очнется, и использовать его как рычаг давления. Может, она заботится о нем? Выясни. Начни отрезать куски…

Джаю с трудом удалось подавить ужас, едва не отразившийся на его лице. Аврелий сплюнул, затем с некоторым трудом присел на корточки и схватил Фриду за плечи, яростно встряхнув ее.

– Смотри, парень. Проснуться! Заставь ее проснуться!

Джай отпрянул еще дальше, будто испугавшись. Ему особо и не приходилось притворяться. Эти двое… над ними словно висела темная туча. Как будто этот маленький кошмар был всего лишь каплей в океане страданий, которым они правили. Подняться по служебной лестнице в такой тюрьме могли только самые бессердечные мерзавцы.

Аврелий отбросил Фриду обратно на солому и щелкнул пальцами, чтобы Беверли помогла ему подняться на ноги.

Джай воспользовался этой возможностью, чтобы осмотреть девушку. Видимых признаков травм не было, но он знал, что без воды и пищи она продержится недолго. Только связанные душой высшего уровня могли питаться одной маной – во всяком случае, так утверждал Руфус. Джай знал это слишком хорошо, потому что его желудок практически пожирал сам себя.

Во всяком случае, юноша был рад видеть, что Фрида была в таком же состоянии, в котором находился он сам, когда их сюда привезли. Он положил ладонь на ногу девушки, желая каким-то образом передать ей часть своей маны. Ей понадобится все до последней капли, чтобы бороться с ядом, которым ее, должно быть, пичкали…

Джай едва не отдернул руку от шока – ее кожа была ледяной. Такой холодной, что лишь слабые движения дышавшей груди говорили о том, что Фрида жива. Юноша пытался сдержать свой гнев, пока жестокие тюремщики препирались. Если бы он был достаточно опытен в заклинаниях, то застал бы их врасплох.

– Мальчик из Гильдии предупреждал, – сказала Беверли. – Вознесенные или нет, но связанные душой – плохие пленники. Их трудно удержать, трудно сломать…

Аврелий раздраженно выдохнул.

– Думаешь, я этого не знаю? Мой отец занимался этим много лет, пока Леонид не повесил свой меч на гвоздь!

Услышав это, Джай навострил уши. Итак, в этой тюрьме когда-то содержались пленники, связанные душами. Пленники, добытые Леонидом в различных войнах. Неудивительно, что некоторые камеры были заперты замком из дамантиновой стали…

Беверли хмыкнула. Некоторое время они с Аврелием молча смотрели на Фриду, будто их могла осенить какая-то неожиданная идея.

– Если сможешь связаться с сабинянами, они заплатят тебе бо́льшую часть того, что она стоила, – наконец сказала Беверли. – Может, и больше дадут. Единственная причина, по которой Гильдия продала ее тебе, заключается в том, что они не имеют дел с сабинянами. Бьюсь об заклад: они знали, что ты в конце концов ее продашь. Эти так называемые секреты были просто способом поднять цену…

Аврелий проигнорировал ее слова.

– Я не могу продать им испорченный товар, – огрызнулся он, – а мне придется повредить ее, чтобы сломить.

Беверли промолчала.

Джая затошнило, и не только от голода. Вызволить отсюда Фриду казалось невозможным. Это была последняя камера в коридоре, причем без окна. Чтобы добраться до нее из своей камеры, ему пришлось бы пройти через единственный закрытый вход, находящийся на виду у стражников на восточной стене, – и это не говоря о надзирателе, охранявшем дверь снаружи.

Мало того – у него было всего несколько дней, чтобы это сделать. Довольно скоро Аврелий вполне может решить, что риск оправдывает награду, и начнет причинять Фриде боль. Либо она умрет от голода и жажды…

Аврелий пнул Фриду в бок, и даже Беверли вздрогнула от такой жестокости. Тело девушки подпрыгнуло от силы удара – и совершенно бесшумно упало.

Джаю нужно было вернуться сюда. Нужно было сделать… что-то полезное. Если удастся застать Аврелия одного, он возьмет его в заложники. Но что делать с Фридой, лежавшей без сознания? Тащить ее на спине, приставив нож к горлу Аврелия?

Простого ответа не было. Юноша знал только одно: быть рядом с Фридой – это шаг в правильном направлении. Джай наклонился к ней и положил ее голову себе на колени. Ее лицо было безмятежным, хотя и перепачканным соломой и грязью. И, как всегда, безупречным, если не считать синяка на щеке, покрытой веснушками.

Юноша закрыл глаза и начал напевать Фриде колыбельную, которую Балбир пела ему много лет назад. Он почти забыл слова, но и мелодии было достаточно.

Аврелий и Беверли молчали, а Джай покачивал Фриду из стороны в сторону. Он не хотел ее будить – лишь утешить. И все это время он водил пальцами по ее спине, выводя для нее инструкцию:

«ПОШЕВЕЛИСЬ».

Казалось, время замедлилось. Песня эхом разносилась по камере, то усиливаясь, то затихая. Это была мелодичная, печальная песня. Джай помнил, что в ней говорилось о тоске по дому.

– Ладно, твоя песенка не сработала, степной выродок, – прошипел Аврелий. – Заткни свою вонючую пасть!

Джай замолчал, глядя на него в притворном замешательстве.

Но тут Беверли воскликнула:

– Она пошевелилась! Смотри, ее рука!

– Где? – потребовал ответа Аврелий. – Я не видел.

– Да вон же. Смотри!

Джай продолжал петь там, где помнил слова, и напевать там, где не помнил. Он взял безжизненную руку Фриды в свою, будто это могло побудить ее снова пошевелить ею. И по его ладони, сложенной чашечкой, заплясал ее большой палец, выводя узор.

У юноши было всего несколько мгновений, чтобы осмыслить это, пока лай Аврелия не заставил его замолчать.

– Это больше, чем мы оба от нее добились, – сказала Беверли. – Возможно, этот парень не ее слуга, а любовник.

Аврелий усмехнулся.

– Даже данчане знают, какие это дикари. Особенно знатные данчане… Они скорее трахнут быка.

– Я бы не удивилась, – усмехнулась Беверли и дернула Джая за плечо со словами: – Пойдем, дикарь. Завтра попробуем еще раз. Нельзя тебе всю ночь напевать свои любовные песни.

Итак, Фрида все еще была в сознании, блуждала где-то в глубинах своего разума. Это он и хотел узнать, но она дала ему даже больше.

Джай опустил руку, пытаясь запечатлеть узор в памяти. Первые буквы он уже запомнил. Позже, когда его снова затолкали в пещеру, он разгадал и остальные. Фрида вывела на его ладони одно-единственное слово.

Джаю пришлось перепроверять его снова и снова, обводя узоры у себя на ладони. В этом не было никакого смысла. По какой причине она написала слово «рот»?