В один из пятничных дней августа 2017 года 20 000 фанатов многопользовательской онлайн-игры Dota 2 (сокращенно от Defense of the Ancients, «Защита Древних») выстроились в очередь перед Ки-ареной в центре Сиэтла. Это сооружение, изначально построенное для Всемирной выставки 1962 года, в недавнем прошлом служило домашней площадкой для баскетбольной команды «Сиэтл Суперсоникс». Многие фанаты облачились в головные уборы и доспехи таких персонажей, как Shadow Fiend и Centaur Warrunner, которые населяли вселенную, стихийно и бесконтрольно выросшую в 2003 году из Warcraft III: Reign of Chaos от Blizzard Entertainment. Dota превратилась в такой культурный феномен, что другая игровая компания, Valve, выкупила права на нее и учредила первый по-настоящему масштабный мировой чемпионат The International с призовым фондом более 20 миллионов долларов – крупнейшим в истории киберспорта. Профессиональные матчи представляли собой противостояния пять на пять, которые порой сравнивали с гибридом шахмат и баскетбола. Но в том году состоялся еще и показательный матч «один на один», которому суждено было войти в историю: один из лучших в мире игроков в Dota – Данил «Денди» Ишутин против бота, обученного OpenAI.

Денди появился на арене в клубах дыма, закутанный в мантию и пританцовывая, как боксер перед боем. Его соперника выкатили на сцену на колесиках и запустили, театрально воткнув флешку. Поединок закончился, не успев начаться. «Ах ты хитрюга!» – вскрикнул Ишутин почти сразу, когда бот OpenAI атаковал его крипов. За считаные секунды искусственный интеллект уничтожил аватар чемпиона, а его собственный персонаж злорадно вспыхнул демонически-красным в знак триумфа. Ишутин проиграл первую партию, сдался во второй и отказался от третьей. «Он слишком силен», – признался игрок.

В паре шагов от Денди стоял Брокман в черной футболке с V-образным вырезом, с бритой почти наголо головой. Он улыбался, и в его глазах мелькало что-то хищное. «Позвольте рассказать вам о следующем этапе проекта. Следующий этап – это игра пять на пять», – объявил он. Аудитория взревела. Стоявший рядом Якуб Пачоцки, исследователь ИИ родом из Польши с по-детски открытым лицом, возглавивший команду Dota в OpenAI в феврале, после постдокторской стажировки в Гарварде, искоса взглянул на Брокмана, и его улыбка с глубокими ямочками на щеках застыла, превратившись в едва заметную маску ужаса. Брокман никому из команды не сообщил об этих планах[271].

В культурном плане эта победа, конечно, не шла ни в какое сравнение с триумфом AlphaGo над Ли Седолем в игре, известной со времен бронзового века, в которую играют десятки миллионов людей по всему миру. Но Маск не преминул заявить, что достижение OpenAI куда значительнее. «OpenAI первой в истории победила лучших игроков мира в соревновательном киберспорте. Это намного сложнее традиционных настольных игр вроде шахмат и го», – написал он в «Твиттере»[272].

Мало кто заметил его следующий пост: «Хотим выразить благодарность Microsoft за использование их облачной платформы Azure. Проект потребовал колоссальных вычислительных мощностей». За несколько месяцев до этого Альтман позвонил генеральному директору Microsoft Сатье Наделле и попросил предоставить им вычислительных ресурсов на 60 миллионов долларов – это позволило бы OpenAI громко заявить о своих достижениях в сфере ИИ, а также послужило бы рекламой для облачной платформы Microsoft, которая пока проигрывала конкурентам, и заодно помогло бы выявить ее ошибки. В то время доля Microsoft Azure на рынке облачных вычислений составляла около 15%, в то время как у Amazon Web Services было более 60%[273]. Альтман знал Наделлу почти 10 лет – они познакомились, когда Альтман еще руководил Loopt, а Наделла делал карьеру в подразделениях Microsoft, отвечавших за поисковик Bing и облачные сервисы. В 2014 году оба неожиданно для многих стали руководителями компаний. В предыдущем году Альтман также начал регулярно общаться с соучредителем Microsoft Биллом Гейтсом, который отошел от формального управления компанией, чтобы сосредоточиться на благотворительности, но по-прежнему входил в совет директоров и сохранял живой интерес к искусственному интеллекту[274]. На следующем турнире The International расширенная версия системы OpenAI для игры в Dota OpenAI Five проиграла команде из пяти человек. А через год, после увеличения вычислительных мощностей для обучения в восемь раз, одержала победу над командами людей в прямом эфире. В Microsoft были в восторге.

Именно Маск настоял на том, чтобы OpenAI занялась проектом Dota. Успех DeepMind с AlphaGo задел его за живое, и он требовал, чтобы OpenAI дала какой-то ответ своему конкуренту в сфере игр. Раз го сложнее шахмат, значит, нужно найти что-то сложнее го. Так они пришли к игре, о которой, несмотря на ее бешеную популярность в своей узкой интернет-нише, 99% людей никогда в жизни не слышали. Многие исследователи OpenAI считали это направление тупиковым, но Маск настаивал. Если они хотели и дальше получать от него финансирование, им нужно было заявить о себе в мире игр, чтобы видеозапись их триумфа один миллиардер мог с гордостью показать другому на борту своего частного самолета.

Впрочем, проект Dota принес OpenAI и научную пользу – особенно в вопросах масштабирования. «Помню, как Якуб за выходные обучил первого агента – он умел выполнять лишь простейшие действия. А потом каждую неделю ребята удваивали количество процессорных ядер, и агент становился вдвое сильнее», – рассказывал Брокман. Он руководил проектом с присущим ему энтузиазмом и даже нанял съемочную группу во главе с бывшей журналисткой The New York Times Дженнифер 8. Ли для создания документального фильма об этом. Эффектная демонстрация привлекла внимание инвесторов, и в первую очередь – Microsoft. «Мы смогли показать, что одна и та же методика отлично работает, если ее масштабировать», – говорил Суцкевер.

В команду исследователей недавно влился Боб Макгрю, отработавший 10 лет в Palantir, – человек с обманчиво юным лицом и тронутыми сединой русыми волосами, который излучал энергию «единственного взрослого в комнате». Он бросил аспирантуру по ИИ в Стэнфорде, чтобы уйти в компанию Тиля по анализу данных, потому что «в 2005 году защита диссертации по ИИ не имела большого смысла». Несмотря на управленческий опыт, Макгрю пришел в OpenAI на позицию рядового сотрудника и попросил, чтобы к нему относились «как к аспиранту-третьекурснику». «В компании не совсем понимали, что со мной делать», – вспоминал он.

Макгрю вызвался участвовать в другом проекте OpenAI под руководством Войцеха Зарембы: они пытались научить виртуальную модель роботизированной руки собирать кубик Рубика в компьютерной симуляции. «Мы никак не могли заставить эту руку нормально работать», – вспоминал Макгрю. После успеха проекта Dota Заремба попросил Якуба Пачоцки, возглавлявшего исследовательскую группу по Dota, применить те же методы к роботизированной руке. «Эврика! Вместо двухпалого захвата, который едва мог удержать мяч, мы получили полноценную руку с пятью пальцами и кучей суставов – что-то около 25, – способную хватать предметы и манипулировать ими. А через несколько недель она уже собирала кубик Рубика», – рассказывал Макгрю.

Но по большому счету они двигались не в том направлении. Пока проекты Dota и робота-манипулятора гнались за громкими заголовками, малообщительный исследователь по имени Алек Рэдфорд в одиночку и без лишнего шума работал над тем, что имело куда более важное значение. Рэдфорд пришел в OpenAI в 2016 году, бросив учебу в колледже Франклина Олина – небольшой, но престижной инженерной школе в Нидхэме в штате Массачусетс. Он уже успел основать со своими однокурсниками стартап в области машинного обучения, но быстро понял, какие вычислительные мощности потребуются для того, что его по-настоящему интересовало. Рэдфорда привлекали не агенты, выполняющие команды, а языковые модели, способные понимать смысл человеческой речи. Его первый проект в OpenAI – обучение на 2 миллиардах комментариев с Reddit – провалился. Для следующего он взял данные поскромнее: 100 миллионов отзывов с Amazon. Задача была простой – научить модель предсказывать следующий символ в тексте отзыва. Но вместо этого произошел прорыв: модель научилась определять, был предложенный ей отзыв положительным или отрицательным. «Это стало полной неожиданностью», – признался Рэдфорд в интервью Wired[275]. В апреле 2017 года Рэдфорд, Суцкевер и еще один исследователь OpenAI, Рафал Юзефович, опубликовали статью о так называемом нейроне настроения, который мог определять эмоциональную окраску высказываний без предварительной разметки данных человеком.

Спустя два месяца Суцкевер наткнулся на препринт статьи, написанной восемью исследователями Google. Она называлась «Внимание – это все, что вам нужно». Он сразу понял: перед ним метод, способный сделать исследования Рэдфорда намного эффективнее. Вместо последовательной обработки символов один за другим подход Google позволял модели работать с крупными фрагментами текста параллельно, используя так называемый механизм внимания, который динамически определял важность ключевых частей текста. Этот метод также отлично использовал способность GPU-чипов выполнять множество вычислений одновременно. Суцкевер смог оценить всю значимость этой статьи – позже ее назовут статьей о трансформерах – отчасти потому, что она опиралась на его собственные разработки, включая опубликованную в 2014 году статью Sequence to Sequence, где он уже применял механизм внимания для улучшения машинного перевода и автоматического составления краткого содержания текстов[276].

Трансформеры стали огромным шагом вперед: они могли учиться на длинных текстовых последовательностях и эффективно использовать гораздо больше вычислительных ресурсов, чем доминировавшие до этого рекуррентные нейронные сети. Это открыло дверь в новую эпоху, где прогресс определялся стремительным ростом объемов данных и вычислительных мощностей. Впрочем, как и все нейронные сети, трансформеры остаются своего рода черными ящиками: даже на момент написания этих строк эксперты до конца не понимают, как именно они работают. Именно эта технология, родившаяся благодаря озарению Суцкевера и лингвистическим изысканиям Рэдфорда, стала движущей силой грядущего бума генеративного ИИ.

«Мы с Ильей часто обсуждали то, что я называю гениальностью по методу Фейнмана», – рассказывал Брокман, имея в виду знаменитого физика Ричарда Фейнмана, нобелевского лауреата, который работал над Манхэттенским проектом. «Метод Фейнмана прост: у тебя есть задача, ты примерно понимаешь, какого элемента не хватает для ее решения, и ждешь, пока ты сам или кто-то другой не найдет этот недостающий элемент. Тогда ты просто берешь его, подставляешь в свою формулу – и вуаля, ты гений. Задача решена. В каком-то смысле трансформер и стал тем самым последним элементом нашей гениальной формулы. Мы в принципе знали, что это произойдет, вопрос был только в том, когда именно появится модель, способная соединить все те элементы, которые мы уже выстроили».

Рэдфорд начал экспериментировать с архитектурой трансформера. «За две недели я добился большего прогресса, чем за предыдущие два года», – признался он в интервью Wired[277]. Он быстро понял главное: чем крупнее модель, тем лучше она работает, а значит, им нужны максимально объемные наборы данных. Работая вместе с Суцкевером и еще двумя исследователями, Рэдфорд остановился на датасете под названием BookCorpus – коллекции из более 7000 художественных книг, преимущественно в жанре романтики, фэнтези и научной фантастики. Этот датасет впервые собрали в 2015 году исследователи из MIT и Университета Торонто, которые охарактеризовали его как «бесплатные книги ранее не публиковавшихся авторов» и разместили для скачивания на сайте Университета Торонто. Google и другие компании использовали этот набор данных для обучения искусственного интеллекта. В 2016 году газета The Guardian сообщила, что книги были без разрешения скопированы с платформы самиздата Smashwords, где авторы могут при желании сделать свои произведения бесплатными. При этом многие книги, попавшие в датасет, содержали уведомление об авторских правах с пометкой «Все права защищены». Некоторые авторы выразили протест, который поддержала Гильдия авторов – крупнейшая организация по защите прав писателей в США. Однако представитель Google утверждал, что такая практика представляет собой «добросовестное использование согласно американскому законодательству»[278]. Вопрос этот поднимался еще не раз.

Команда также использовала пары вопрос-ответ с сайта Quora, фрагменты экзаменов по английскому языку для китайских студентов и тесты по естественным наукам с выбором из нескольких вариантов ответов. В общей сложности модель насчитывала более 117 миллионов параметров, что стало для разработчиков серьезным вызовом. OpenAI пришлось перестроиться: вместо множества разрозненных исследовательских проектов компания сосредоточилась на единой цели – обучении моделей невиданного доселе масштаба. Исследователи и разработчики должны были стать равноправными партнерами, как и предполагали Брокман с Суцкевером.

«Программисты прекрасно справляются с нудными задачами, – отметил Суцкевер. – Ученые из академической среды не очень. Они любят красивые идеи, но не любят черновую работу. В OpenAI мы решили: “Мы – компания черновой работы”».

Закончив обучение модели, они обнаружили, что она не только превосходит существующие стандарты, отвечая на вопросы по тем данным, на которых обучалась, но и, судя по всему, способна отвечать на вопросы о том, чему ее не учили. Это явление получило название «zero-shot» – обучение без примеров. Несколько лет спустя Альтман охарактеризовал этот результат как «довольно впечатляющий, хотя у нас не было глубокого понимания того, как и почему это работает». Рэдфорд, Суцкевер и их команда назвали модель «генеративно предобученным трансформером», или сокращенно GPT[279].

Это открытие указало компании новое направление развития. Подход с обучением агентов оказался тупиковым, потому что начинал с чистого листа, объяснял Карпати. Чтобы научить агента необходимым навыкам, требовались колоссальные объемы машинного обучения.

«Правильный путь – забыть все это и обучать языковые модели, – пояснил он. – Языковые модели – это не агенты. Они просто пытаются предсказать следующее слово. Но поскольку они делают это на материале всего интернета, нейросеть вынужденно узнает огромное количество информации о мире».

Если вы хотите научить искусственный интеллект покупать для вас авиабилет, логичнее начать с большой языковой модели вроде GPT, которая уже знает, что такое «кнопки» и «текстовые поля», потому что читала о них, а не потому, что методом тыка заполнила форму и получила за это вознаграждение. Оказалось, что с точки зрения вычислений проще сначала обучить некий обобщенный «мозг», а затем использовать его для обучения агента конкретным задачам через процесс тонкой настройки, который требует гораздо меньше вычислительных ресурсов. Так удается избежать долгого и затратного метода проб и ошибок.

«Мы пытались скопировать подход DeepMind, но это был неверный путь, который завел в тупик, – вспоминал Карпатый несколько лет спустя. – А потом Алек здесь, в OpenAI, начал обучать первые GPT. И теперь уже DeepMind копирует то, что делаем мы».

После первой победы в Dota 2 Маск ликовал. Но этот опыт преподал важный урок: вычислительные мощности имеют решающее значение. OpenAI требовалось гораздо больше денег. Суцкевер, Брокман, Маск и Альтман обсуждали возможность провести ICO (первичное размещение криптовалютных токенов), но Маск в итоге выступил против, опасаясь, что это подорвет их репутацию. Они планировали привлечь для своей некоммерческой организации более 100 миллионов долларов, но, начав встречаться с потенциальными донорами, быстро осознали нереалистичность этой затеи. Один из видных инвесторов Кремниевой долины во время переговоров сказал напрямую: такая сумма слишком огромна для любой некоммерческой организации.

«Именно это и подтолкнуло нас к переменам – мы поняли, что пришло время вырасти и пересмотреть наш взгляд на миссию», – рассказывал Брокман журналистам The Wall Street Journal. В июле, когда бот для Dota 2 был уже настолько хорош, что до победы над человеком в формате один на один оставался всего месяц, Суцкевер отправил Маску отчет о прогрессе OpenAI, упомянув, что компания вскоре приступит к «разработке коммерческой структуры»[280].

Обдумывая переход к коммерческой модели, соучредители вели долгие переговоры с Маском о том, кто должен возглавить компанию. Маск хотел получить полный контроль – контрольный пакет акций, руководство советом директоров и должность генерального директора. Но Суцкевер и Брокман опасались, что он не сможет уделять компании достаточно времени. Право выбрать руководителя в итоге осталось за Брокманом и Суцкевером как за наиболее опытными соучредителями, работавшими в компании на постоянной основе. Изначально они выбрали Маска, но затем Альтман позвонил Брокману и переубедил его, утверждая, что с Маском будет сложно работать. После этого Брокман уговорил Суцкевера изменить решение и поддержать Альтмана.

«С самого основания OpenAI я пытался уговорить его стать генеральным директором, – рассказывал Брокман The Wall Street Journal в 2023 году. – В компании много лет зияла дыра размером как раз под Сэма, и мы намеренно ее не заделывали»[281]. В сентябре Брокман и Суцкевер отправили Маску и Альтману электронное письмо, описывающее их затруднительное положение.

«Наше желание работать с вами настолько велико, что мы готовы отказаться от доли в капитале, от личного контроля, сделать так, чтобы нас можно было легко уволить [sic], – мы готовы на все, лишь бы работать с вами», – писали Брокман и Суцкевер Маску. Однако, продолжали они, их беспокоило, что «текущая структура предоставляет вам путь к единоличному абсолютному контролю над AGI. Вы утверждаете, что не хотите контролировать итоговый AGI, но в ходе этих переговоров показали нам, что абсолютный контроль крайне важен для вас». Они добавили, что, учитывая основание OpenAI «для предотвращения диктатуры AGI», было бы «плохой идеей создавать структуру, где вы сами могли бы при желании стать диктатором».

Но и к Альтману они относились с подозрением, особенно учитывая его политические амбиции. «Мы не смогли полностью доверять вашим суждениям на протяжении этого процесса, поскольку не понимаем вашу целевую функцию, – писали они на языке, напоминающем участников школьной математической олимпиады. – Мы не понимаем, почему для вас так важна должность генерального директора. Ваши объяснения постоянно меняются, и трудно понять, что на самом деле движет вами. Действительно ли AGI – ваша главная мотивация? Как это связано с вашими политическими целями? Как менялся ход ваших мыслей с течением времени?» Эти сомнения в большей степени исходили от Суцкевера, но в какой-то мере их разделял и Брокман.

Маск прекрасно понял, что стоит за этим письмом, несмотря на все попытки авторов соблюсти беспристрастность.

«Ребята, с меня довольно. Это последняя капля, – ответил он всего через несколько часов. – Либо вы занимаетесь чем-то своим, либо продолжаете работать в OpenAI как некоммерческой организации. Я прекращаю финансирование OpenAI до тех пор, пока вы не дадите твердое обязательство остаться. Иначе я просто дурак, который, по сути, бесплатно финансирует ваш будущий стартап. Обсуждения закончены»[282]. Он перестал перечислять деньги, хотя еще какое-то время продолжал платить за аренду. На помощь пришел Рид Хоффман, сооснователь LinkedIn и университетский друг Питера Тиля, – он взял на себя выплату зарплат сотрудникам OpenAI и покрытие других текущих расходов.

К концу 2017 года Маск переманил в Tesla Карпатого, назначив его руководителем направления искусственного интеллекта и поручив разработку технологии беспилотного вождения. А в январе 2018 года Маск отправил Суцкеверу и Брокману письмо, в котором предлагал объединить OpenAI с Tesla.

«Мне кажется, что OpenAI сегодня просто сжигает деньги и эта модель финансирования не позволит вам достичь масштаба, необходимого для серьезной конкуренции с Google (компанией стоимостью 800 миллиардов долларов), – писал он. – Переход к коммерческой модели мог бы со временем создать устойчивый поток доходов и с нынешней командой наверняка привлек бы солидные инвестиции. Однако создание проекта с нуля отвлечет вас от исследований в области ИИ, потребует много времени, и неясно, сможет ли компания достичь масштабов Google. К тому же инвесторы могут оказывать давление, толкая вас в неверном направлении. Лучшим решением, как я уже предлагал, было бы включение OpenAI в состав Tesla, что обеспечило бы вас надежным источником финансирования». Он утверждал, что это беспроигрышный вариант: технологии OpenAI могли бы ускорить разработку беспилотных автомобилей Tesla, что значительно повысило бы рыночную стоимость компании, позволяя ей финансировать работу OpenAI над созданием AGI: «Если через два-три года у нас будет готовое полноценное решение для автономного вождения, мы сможем продать огромное количество автомобилей и грузовиков». Этот шаг, утверждал Маск, позволит увеличить капитализацию Tesla, а OpenAI сможет использовать полученные доходы для работы над ИИ в гораздо большем масштабе. «Я не вижу никакой другой возможности в течение десятилетия достичь устойчивого финансирования уровня Google», – писал он[283].

В конце того же месяца, в непривычно холодный и ветреный для Сан-Франциско день, сотрудников OpenAI пригласили на верхний этаж здания Pioneer Building на экстренное общее собрание, вызвавшее у всех дурные предчувствия. Маск, сидя на диване в окружении десятков сотрудников, огорошил всех новостью о том, что окончательно покидает OpenAI, объяснив это конфликтом интересов из-за своих проектов в области ИИ в Tesla. Альтман поблагодарил его за вклад в работу компании и попытался быстро завершить встречу. Но сотрудники требовали объяснений, и Маск, верный себе, стал отвечать. Вопросы сыпались один за другим: как он будет обеспечивать безопасность технологии? Зачем разворачивать конкурирующий проект в Tesla, если это лишь подстегнет гонку в разработке ИИ, которая может выйти из-под контроля? В конце концов Маск не выдержал и обозвал молодого исследователя кретином, повергнув аудиторию в шок.

Маск вихрем вылетел из офиса и больше никогда не появлялся в OpenAI. Альтман попытался успокоить сотрудников, заверив, что уход Маска не угрожает молодой лаборатории, хотя именно он обещал внести большую часть первоначального финансирования в миллиард долларов.

После этого Альтман, по сути, стал генеральным директором OpenAI, хотя официально это будет оформлено только через год. Он немедленно занялся главной проблемой: лаборатории требовались колоссальные вычислительные мощности. В краткосрочной перспективе это означало привлечение новых спонсоров и консультантов, среди которых оказались видные представители движения эффективного альтруизма, такие как Яан Таллинн и Джулия Галеф – известный интеллектуал-рационалист, которая годом ранее выступала на конференции EA Global вместе с Гордоном-Левиттом[284]. В долгосрочной перспективе предстояло решить несколько принципиальных вопросов: покупать чипы у Nvidia, арендовать их у технологических гигантов или создавать самим? Его главным партнером в решении этих задач стала новая сотрудница – Мира Мурати, в прошлом одна из самых молодых продакт-менеджеров в истории Tesla.

Мурати выросла в Албании в период хаотичного перехода страны от коммунизма к капиталистической демократии западного образца[285]. Средняя из троих детей в семье школьных учителей, она с детства проявляла выдающиеся способности: сделав свою домашку, бралась за учебники старшей сестры и участвовала в математических олимпиадах. В 16 лет Мурати выиграла стипендию на обучение в Pearson College UWC – международной школе-интернате в Ванкувере, входящей в глобальную сеть учебных заведений. Для получения высшего образования она поступила на пятилетнюю программу двойного диплома по инженерии в колледжах Колби и Дартмут, где в качестве дипломного проекта построила гибридный гоночный автомобиль. «Это было увлекательно, но прежде всего мы хотели сделать что-то по-настоящему сложное, поэтому вместо батарей использовали суперконденсаторы – старались раздвинуть границы возможного», – рассказывала Мурати в подкасте технического директора Microsoft Кевина Скотта[286].

Она окончила учебу в 2012 году, после чего недолго проработала стажером сначала в Goldman Sachs, а затем во французской компании Zodiac Aerospace, но в последнем случае была разочарована темпами работы отрасли. «Я поняла, что аэрокосмическая индустрия развивается слишком медленно», – сказала она, выступая в Дартмуте в 2024 году[287]. В том же интервью она вызвала небольшой скандал, заявив, что в результате распространения ИИ «некоторые творческие профессии, вероятно, исчезнут, но, возможно, их изначально не должно было существовать» – цитата, которую, по ее мнению, вырвали из контекста. В 2013 году Мурати пришла в Tesla, где работала над Model S – четырехдверным седаном и кроссовером Model X. В качестве продакт-менеджера Model X она курировала производство, продажи, дизайн, инженерные решения, аппаратное и программное обеспечение. В период ее работы над Model X компания выпустила первые версии своей системы помощи водителю с элементами ИИ – Autopilot, и Мурати заинтересовалась этой областью. В 2016 году она ушла из Tesla в Leap Motion – стартап, финансируемый Founders Fund, который разрабатывал технологию управления цифровыми устройствами с помощью жестов. В конечном счете компания не оправдала возложенных на нее надежд. Разочаровавшись в таком узком применении ИИ, Мурати начала задумываться о перспективах более универсальной системы. К тому же она была знакома с некоторыми основателями OpenAI. Пообщавшись с Амодеи, Брокманом, Суцкевером, Шульманом и, наконец, Альтманом, Мурати решила сделать шаг в неизвестность и в 2018 году присоединилась к OpenAI в качестве вице-президента по прикладному ИИ и партнерствам. Поначалу ее главной задачей было определить, сколько чипов потребуется для достижения AGI, и убедить Microsoft предоставить их – внутри компании это называли аппаратной стратегией. Со временем сфера ответственности Мурати расширилась практически на все аспекты деятельности компании.

До Дня поминовения было еще далеко, а Сент-Луис уже изнывал от типичной для Среднего Запада летней жары в тот день, когда умер Джерри Альтман. Он тренировался со своей командой гребцов на озере Крев-Кер – по-французски это означает «разбитое сердце», – когда почувствовал боль в груди. «Они, как назло, были на самом дальнем конце озера, – рассказывала Джолин Боргман, подруга и товарищ Джерри Альтмана по команде. – Он произнес “Мне что-то совсем нехорошо” и просто сидел в лодке, пока все остальные гребли к берегу». Джерри срочно отвезли в больницу, где врачи попытались удалить тромб и восстановить кровоток. Но было уже поздно. Произошла остановка сердца. Ему было 67.

Эта новость потрясла всех, кто его знал. Несколько лет назад Джерри установили стент, но он, судя по всему, был в отличной форме. Греблей он увлекся, наблюдая за соревнованиями дочери Энни, выступавшей рулевым в школьной команде, и в итоге стал сам заниматься в Гребном клубе Сент-Луиса. Джерри вообще часто увлекался тем, что интересовало его детей. После работы он мчался из Канзас-Сити, где работал операционным директором Keystone Property Management, – четыре часа за рулем, быстрая смена делового костюма на гребную форму, и вот он уже на воде. «Он всегда старался вернуться с работы пораньше, чтобы успеть на тренировку, – рассказывала Боргман. – Мы называли это преображением Джерри». Когда он не сидел на веслах, то возился в клубе, ремонтируя лодки. «Мы в клубе всегда говорили, что добрее Джерри человека не найти». Но даже самым близким друзьям по команде он не рассказал о том, что расстался с Конни. Боргман узнала, что он живет один в квартире, лишь после его смерти, хотя и чувствовала, что у него не все в порядке.

Для Сэма, который продвигал в YC финансирование медицинских стартапов в рамках своей философии, что в конечном итоге нет ничего, что нельзя исправить с помощью технологий, смерть отца стала как удар молнии разгневанного бога. «Он был совершенно разбит, когда умер его отец», – рассказывала его школьная подруга Салли Че.

На похоронах, проходивших в переполненном зале синагоги Центральной реформистской общины, Сэм произнес прощальную речь. Он вспоминал отцовский смех, который друзья описывали как высокий заливистый хохот. Однажды вечером, когда вся семья играла дома в настольную игру и все смеялись, Сэм записал это на телефон. Эту запись отцовского смеха он и слушал в дни после его смерти. «Он просто посоветовал всем сделать так же, – вспоминал Энди Эбботт, на тот момент уже директор школы Джона Берроуза, который тоже был на панихиде. – У него сохранилась запись той радости, которую испытывал его отец». Пусть и в малой степени, но Сэм каким-то образом нашел способ с помощью технологий обмануть смерть.

Смерть Джерри глубоко потрясла всю семью. На панихиде выступил каждый из детей, но речь Энни Альтман содержала ошеломляющее признание: она жила в машине на Большом острове на Гавайях – это была ее «фаза радикального хиппи-минимализма». В 2017 году Энни поняла, что несчастна, ежедневно умерщвляя мышей в исследовательских лабораториях в районе залива Сан-Франциско, и отправилась на Гавайи получать сертификат инструктора йоги. Затем вернулась в Калифорнию и устроилась в компанию, доставляющую ящики с местными фермерскими продуктами, а после окончательно перебралась на Гавайи, где несколько месяцев жила в машине. Как рассказывал Джерри своей подруге Боргман, он беспокоился о дочери, но при этом был твердо намерен поддерживать ее в любом выборе. В январе он написал Энни: «И для ясности – я поддерживаю не просто твой нынешний образ жизни или твои физические и эмоциональные усилия. Я поддерживаю твою жизнь. Я всегда буду поддерживать твою жизнь. Это лишь аспекты твоей жизни, поэтому я поддерживаю и их. Никакого “сейчас”, как сказал бы Йода. Есть только жизнь – сколько бы ее ни было отпущено». После смерти Джерри Сэм изучил финансовые документы отца и обнаружил, что тот недавно оплатил половину стоимости подержанной машины для Энни и еще несколько раз помогал ей финансово, вопреки семейной договоренности не давать ей денег, кроме сохранения медицинской страховки от Конни до 26 лет. Для Конни, считавшей, что финансовая помощь лишь потакает нездоровому образу жизни дочери, это открытие стало болезненным ударом. «Она окончила Тафтс, – говорила Конни. – У нее есть диплом, за который я заплатила полную стоимость. Ни у кого из детей нет студенческих кредитов». К концу лета Конни исключила 24-летнюю Энни из своей медицинской страховки[288].

После смерти Джерри Энни получила выплату по одному из его полисов страхования жизни, что позволило ей переехать в Лос-Анджелес и осуществить свою мечту – попытаться стать артисткой. Она брала уроки импровизации в театре Upright Citizens Brigade, выступала со стендапом на вечерах открытого микрофона, запустила подкаст и работала над моноспектаклем под названием The HumAnnie – о том, что никто не знает, как быть человеком, и всем нужны базовые ресурсы для жизни. Она выкладывала каверы песен на YouTube. «Меня бросало из крайности в крайность – наука, жизнь в машине в стиле хиппи… Переезд в Лос-Анджелес стал попыткой разобраться с искусством и бизнесом и понять, как соединить все это вместе», – объясняла она.

Для Сэма первая неделя после смерти отца прошла в хлопотах и организационных вопросах. «Только через неделю я смог перевести дух и осознать: “Черт… Это и в самом деле произошло”», – рассказал он в подкасте[289].

Через месяц после похорон Альтман под щелканье затворов фотокамер журналистов подъехал к входу здания из грубо отесанного камня – главной гостиницы курорта Сан-Валли. В розовой футболке и очках с зеркальными синими стеклами он выглядел так, будто направлялся на пляж. В то время как многие медиамагнаты, посещающие ежегодную финансовую конференцию Allen & Company, с гордостью носили фирменные флисовые жилеты мероприятия, Альтман оставался верен калифорнийскому стилю. Он приезжал в этот «летний лагерь для миллиардеров», как обычно называют Сан-Валли, на протяжении многих лет, с тех пор как в 2008 году они обратились в Allen & Company для поиска инвестора или покупателя Loopt. Сотрудничество с этим бутиковым инвестбанком, который часто указывается в качестве третьего банка в сделках в сфере медиа, было верным способом получить заветное приглашение на конференцию. За эти годы Альтман завел дружбу с постоянными участниками, такими как Барри Диллер и его жена Диана фон Фюрстенберг.

Конференция славится как место заключения крупных сделок – именно здесь интернет-гигант AOL принял решение о слиянии с Time Warner, а корпорация Comcast окончательно договорилась о приобретении NBC Universal. Allen & Company получает долю от каждой сделки, заключенной на конференции. В этот конкретный год, несмотря на стабильную экономику и прекрасную погоду, в воздухе витало ощущение тревоги: крупные игроки медиаиндустрии, казалось, все отчаяннее стремились продаться какой-нибудь технологической компании, пока конкуренты вроде Netflix окончательно не лишили их прибыли. Словно в насмешку над представителями старой гвардии, основатель SoftBank Масаёси Сон заявил репортерам: «Меня не интересуют традиционные медиа»[290]. На следующий день в том же духе высказались Тим Кук из Apple и Шерил Сэндберг из Facebook. Джефф Безос, еще не разведенный, но уже занятый собственным преображением, расхаживал, демонстрируя свои накачанные мускулы.

Что касается Альтмана, то он случайно столкнулся на лестнице с Наделлой из Microsoft, и у них состоялся пятиминутный разговор. «Я сказал что-то вроде: “Слушай, мы собираемся привлекать серьезные деньги. История довольно необычная. Хочешь обсудить?”» – вспоминал Альтман. Наделла заинтересовался. Более того, он захотел обсудить это немедленно. Альтман объяснил, что после ухода Маска из OpenAI они решили опробовать модель с «ограничением прибыли», которая не позволяла инвесторам получить доход, превышающий их вложения более чем в 100 раз. Это «ограничение» на самом деле было блестящим ходом по привлечению финансирования. «Это была настолько странная идея, что многие сразу отсеялись, – позже рассказывал Альтман The Wall Street Journal. – Когда мы говорили, что собираемся ограничить их доходы, они отвечали: “Вы шутите? Никогда. Из принципа – никогда”. Так отпало немало потенциальных инвесторов».

Одним из немногих инвесторов, которого это предложение не испугало, был Винод Хосла, сооснователь Sun Microsystems, ранее работавший в знаменитой венчурной фирме Kleiner Perkins, а затем основавший собственный фонд Khosla Ventures. Вскоре после того, как Дэвид Вайден стал советником Loopt, его пригласили в Khosla Ventures, и Вайден познакомил Альтмана со своим новым боссом. Хосла поддерживал связь с Альтманом во время его работы в YC, и оба разделяли интерес к искусственному интеллекту и ядерной энергетике. «“Вы один из немногих фондов, для которого миссия важнее прибыли”, – вспоминает слова Альтмана Хосла. – У них не было плана по выручке. Никаких прогнозов. Никаких финансовых отчетов, на которые мы могли бы взглянуть». Вместо этого они обсуждали миссию по достижению AGI. В итоге Khosla Ventures выписал чек на 50 миллионов долларов – крупнейший в своей истории, став первой венчурной фирмой, инвестировавшей в OpenAI.

Но OpenAI требовалось гораздо больше, чем 50 миллионов долларов. В последующие месяцы Альтман и его команда вели переговоры с другими технологическими компаниями, но большинство из них, по его словам, прошли «не очень удачно». Зимой он связался с Наделлой и техническим директором Microsoft Кевином Скоттом, и после этого начались уже серьезные переговоры. «Помню, как вернулся к команде после встречи и сказал: “Это единственный подходящий партнер. Именно с ними мы и будем работать. Они мыслят так же, как мы, понимают важность безопасности и концепцию AGI. У них есть капитал, у них есть возможность обеспечить нас вычислительными мощностями – с ними мы и пойдем дальше”. После этого мы уже не рассматривали другие варианты», – вспоминал Альтман.

Параллельно с переговорами о сделке с Microsoft Альтман все активнее использовал свое положение в Y Combinator для выстраивания международных связей. В 2018 году, стремясь привлечь китайские стартапы, он объявил о создании YC China под руководством Ци Лу – авторитетного китайско-американского эксперта по ИИ, который ранее разрабатывал стратегию искусственного интеллекта для Наделлы в Microsoft. Несколькими годами ранее Альтман побывал в Китае – он сопровождал Питера Тиля во время тура, посвященного его книге «От нуля к единице». Он был поражен видами сверкающих небоскребов там, где еще 20 лет назад простирались рисовые поля. Еще большее впечатление на него произвели китайские фабрики и биолаборатории с их сумасшедшим рабочим ритмом и высокой производительностью. «Мне показалось, что именно в Китае сосредоточена самая интересная предпринимательская и технологическая энергия в мире», – говорил Альтман. Его точку зрения разделял Грег Макаду, бывший член совета директоров Loopt. Не случайно и китайское подразделение фонда Sequoia в то же время агрессивно инвестировало в местные компании – например, Sequoia Capital China вложилась в китайского производителя дронов DJI. К 2021 году американское правительство внесло DJI в черный список из-за предполагаемого участия компании в слежке за уйгурским населением Китая. Проект YC China так и не заработал, а в 2023 году на фоне роста напряженности между США и Китаем фонду Sequoia пришлось отделиться от своего китайского подразделения. Как сказал Ци Лу в интервью при запуске YC China: «Практически все международные корпорации вытеснены с китайского рынка. Новым зарубежным компаниям практически невозможно там закрепиться»[291].

Альтман также наладил связи с Саудовской Аравией. Он впервые встретился с саудовским наследным принцем Мухаммедом ибн Салманом в 2016 году на ужине в отеле Fairmont в Сан-Франциско. На этой встрече присутствовали Тиль, Хоффман и еще десяток американских венчурных капиталистов. Саудовская делегация организовала мероприятие, чтобы укрепить связи, которые несколькими неделями ранее привели к инвестиции королевства в Uber в размере 3,5 миллиарда долларов[292]. «Ужин произвел на Сэма большое впечатление, – вспоминал один из участников. – В последующие пару лет между представителями королевства и Сэмом установились очень теплые отношения». 9 октября 2018 года саудовское информационное агентство объявило, что Альтман вошел в консультативный совет проекта «Неом» (название составлено из греческого слова «новый» и арабского «будущее») – футуристического мегаполиса стоимостью 500 миллиардов долларов размером с Массачусетс, работающего на искусственном интеллекте и чистой энергии, который Мухаммед ибн Салман строил в пустыне. Подобно тому, как Альтман мечтал о YC Cities, наследный принц стремился полностью перестроить саудовское общество. «Создание “Неома” с чистого листа, с независимыми системами и правилами, обеспечит доступность лучших услуг без социальных ограничений», – заявил Мухаммед ибн Салман на первом заседании совета директоров «Неома», по сообщению The Wall Street Journal. Его консультанты представили планы летающих такси и роботов-горничных, а также исламских судов, подчиняющихся напрямую королю[293]. Но как раз в тот момент, когда было объявлено о создании консультативного совета, внимание общественности привлекла история с саудовским диссидентом и обозревателем The Washington Post Джамалем Хашогги, который 2 октября вошел в саудовское консульство в Стамбуле и после этого исчез. Когда в прессе начали появляться сообщения об убийстве Хашогги, Альтман объявил, что «приостанавливает» свое участие в «Неоме» до выяснения обстоятельств исчезновения журналиста[294]. Американская разведка в конечном итоге пришла к выводу, что Хашогги пытали, убили и расчленили с помощью костной пилы по приказу Мухаммеда ибн Салмана. Альтман смог посетить Саудовскую Аравию лишь спустя пять лет, хотя фонд при поддержке Saudi Aramco успел инвестировать вместе с ним в производителя ИИ-чипов Rain Neuromorphics – лишь для того, чтобы в следующем году администрация Байдена заставила их свернуть эти инвестиции[295].

К лету 2018 года внимание Альтмана в значительной степени переключилось с повседневной работы в Y Combinator на развитие OpenAI и выстраивание глобальных связей, и партнеры начали роптать, что его почти не бывает на месте. Они также все чаще конфликтовали между собой, некоторые жаловались Грэму, что акселератор непомерно разросся и стал слишком политкорректным. Пытаясь решить эти проблемы, Альтман предложил еще больше делегировать свои обязанности, назначив Джона Леви, бывшего юриста Wilson Sonsini и мужа Кэролин Леви, вице-президентом по корпоративной культуре. Эта должность дала бы возможность накладывать вето на некоторые решения таких подразделений Y Combinator, как Continuity Fund и YC Core. Леви был одним из трех давних сотрудников Y Combinator, которых иногда в шутку называли опекунами, – Пол Грэм и Джессика Ливингстон полагались на них как на свои «глаза и уши», пока сами находились в Англии, занимаясь воспитанием детей. Леви активно помогал разрабатывать юридическую структуру YC Research, его имя стоит на документах об учреждении некоммерческой организации OpenAI. При этом он резко критиковал инвестиции Continuity Fund в компании, не имеющие отношения к Y Combinator, и наем все большего количества ассистентов руководителей, считая это опасным раздуванием штата. С Майклом Сибелом, генеральным директором YC Core, курировавшим батчи стартапов, они расходились во мнениях по многим вопросам. Когда Альтман предложил Леви на новую должность, Сибел заявил, что ни за что не станет ему подчиняться.

Альтман отказался от этой затеи.

Тем временем Грэм все больше разочаровывался в Continuity Fund, который, по его мнению, подрывал дух ранних стадий стартапов Y Combinator. Альтман изначально представлял Continuity как умный способ финансировать батчи за счет управленческих комиссий фонда, но юридические препоны сделали это невозможным. Тогда эти средства пошли на наем экспертов и аналитиков. По мнению старожилов Y Combinator, это противоречило философии экономности и минимальной доходности («чтобы хватало на доширак»), которую они старались проповедовать среди стартапов.

В начале 2019 года было объявлено о создании новой коммерческой дочерней компании OpenAI, подотчетной некоммерческой материнской организации, во главе которой официально встал Альтман. Придуманная структура не имела аналогов – в ней чувствовалось влияние Джерри Альтмана с его любовью к государственно-частным партнерствам и сложным организационным схемам. И хотя в мире существуют некоммерческие организации, контролирующие коммерческие компании, – например, Mozilla Foundation, ни одна из них еще не имела столь нестандартной структуры. В OpenAI коммерческая компания не просто подчинялась некоммерческой – прибыль инвесторов ограничивалась стократным размером их вложений, а все, что свыше, уходило некоммерческой организации. Коммерческая структура, как и некоммерческая, должна была следовать уставу OpenAI, определявшему миссию компании как служение человечеству. Все инвесторы подписывали отказ от претензий, подтверждая, что понимают возможность аннулирования их инвестиций в любой момент, если совет директоров некоммерческой организации сочтет, что компания отклонилась от своей миссии. С целью соблюдения асиломарских принципов искусственного интеллекта и для предотвращения «гонки вооружений» OpenAI обязалась прекратить собственные разработки и начать сотрудничество с конкурентом, если тот первым приблизится к созданию AGI.

Самое необычное правило, которое впоследствии обернется серьезными проблемами для компании, касалось состава совета директоров. Только меньшинство членов совета директоров могло иметь долю в коммерческой структуре, и только члены совета директоров, не владеющие долей, имели право голосовать по вопросам, где интересы некоммерческой и коммерческой организаций могли конфликтовать, например о выплатах инвесторам и сотрудникам. Именно из-за этих необычных правил Альтман решил отказаться от любой доли в компании, которую он соосновал и собирался формально возглавить, – ситуация практически беспрецедентная в истории американского бизнеса. Тогда казалось, что он просто меняет деньги на власть, поскольку в стартапах Кремниевой долины нет ничего важнее – включая сам продукт, чем контроль над условиями сделок с инвесторами и схемами выплат сотрудникам. Это педали газа и тормоза гоночного болида. Без них даже руль бесполезен.

С новой структурой появился расширенный совет директоров, в который вошли Таша Макколи, Рид Хоффман, Адам Д’Анджело (генеральный директор Quora) и Шивон Зилис (топ-менеджер компании Neuralink Маска). Макколи присоединилась к совету в ноябре 2018 года по рекомендации Холдена Карнофски, вращавшегося в тех же кругах эффективного альтруизма, – отчасти потому, что она уже встречалась с Альтманом на конференции в Асиломаре. После нескольких бесед с Альтманом Макколи прошла официальное собеседование, отвечая на вопросы сотрудников о своих взглядах на безопасность искусственного интеллекта. Д’Анджело был хорошо известной фигурой в Кремниевой долине: он успел поработать техническим директором Facebook и был дружен с Брокманом. Зилис, эксперт по ИИ, которая когда-то курировала это направление в венчурном подразделении Bloomberg LP, познакомилась с Маском во время своей работы в OpenAI, где была консультантом в 2016 году. Затем она перешла к нему на работу в Tesla, а оттуда – в Neuralink[296].

Хоффман знал Альтмана еще со времен Loopt – они иногда случайно пересекались на улицах в центре Пало-Альто. Хоффман, пожалуй, даже превосходил Альтмана в искусстве налаживания связей и отличался еще большим интересом к политике – на протяжении многих лет он оставался одним из крупнейших спонсоров Демократической партии. С проектом OpenAI его познакомил Маск, но с командой Y Combinator Хоффман сблизился благодаря интересу к идее безусловного базового дохода и желанию поделиться своим опытом в «Школе стартапов» YC. При основании OpenAI он пообещал внести 10 миллионов долларов и сделал это в 2016 году, продав LinkedIn компании Microsoft и войдя в ее совет директоров. Когда в 2018 году Маск прекратил финансирование, Альтман обратился к Хоффману за помощью в выплате зарплат сотрудникам OpenAI. Хоффман, входивший в совет директоров Mozilla, помог разработать концепцию коммерческого подразделения и согласился стать одним из первых инвесторов вместе с Khosla Ventures.

Вскоре после того, как Хоффман вошел в совет директоров OpenAI, Альтман пригласил его на неформальную беседу. На глазах у всех сотрудников OpenAI Альтман ошарашил Хоффмана вопросом: «Что вы сделаете, если я, как генеральный директор, поведу организацию не туда?» Широкоплечий, дружелюбный и улыбчивый Хоффман на мгновение задумался. «Что ж, – ответил он, нервно усмехнувшись, – очевидно, сначала я попытаюсь все исправить. Но если не смогу – уволю вас». «Именно так, – одобрительно кивнул Альтман. – Я хотел, чтобы все здесь это знали».

В Y Combinator известие о назначении Альтмана главой коммерческого подразделения OpenAI вызвало недовольство – прежде всего у Джессики Ливингстон. Она потребовала, чтобы он нашел себе замену в YC, раз собирается руководить другой коммерческой компанией. Уход Альтмана из YC нельзя было назвать добровольным, но спорить он не стал. «Именно Джессика предложила ему найти преемника в YC после того, как OpenAI создала свое коммерческое подразделение и он должен был его возглавить, – писал Грэм в электронном письме. – Так что если кто и “уволил” Сэма, то это была Джессика, а не я. Впрочем, слово “уволил” здесь едва ли уместно, ведь он тут же согласился».

Тем не менее Альтман хотел остаться в деле и предложил занять более номинальную должность председателя совета директоров YC. Джефф Ралстон, давний партнер YC, которого Грэм, Ливингстон и Альтман в итоге согласились назначить преемником, считал, что лучше расстаться сразу и окончательно. В мае Грэм прилетел в офис YC в Маунтин-Вью, собрал партнеров и объявил, что Альтман уходит, а его место займет Ралстон.

Ливингстон была потрясена и обижена, узнав, насколько глубоко Альтман погрузился в дела OpenAI, формально оставаясь главой YC. После этого они не разговаривали несколько лет. Грэм тоже был разгневан, но быстрее пошел на примирение. Тем не менее он сожалел, что с самого начала не дал понять: от Альтмана в YC ждут полной отдачи. Амбиции Альтмана оказались палкой о двух концах.

Отчасти их гнев был вызван хаосом, последовавшим за уходом Альтмана. Он увеличил масштабы YC, но так и не позаботился о создании профессиональной системы управления. Неформальный наблюдательный совет, который Альтман создал и теоретически наделил полномочиями по найму и увольнению генерального директора YC (при этом выразив желание, чтобы он собирался как можно реже), в итоге не провел ни одной встречи. У YC не было настоящего совета директоров и официальной процедуры поиска замены Альтману. Чтобы сотрудники приняли Ралстона как нового главу компании, потребовалось личное вмешательство Грэма – точно так же, как при вступлении в должность преемника Ралстона Гарри Тана несколько лет спустя. Уже во время руководства Ралстона в YC наконец появится официальный совет директоров из пяти человек, куда войдут Грэм и Ливингстон, а также основатели успешных стартапов из YC, такие как Брайан Чески.

Однако в тот момент даже присутствие Грэма не могло полностью погасить неразбериху, вызванную уходом Альтмана. Тот согласился отказаться от должности президента, но хотел остаться в Y Combinator председателем совета директоров – отчасти чтобы успокоить ограниченных партнеров, которых сам привлек в качестве инвесторов. YC даже объявил о его новой должности в своем блоге, но затем отыграл назад и удалил упоминание о председательстве из публикации[297]. «Сэм пытался найти способ остаться в команде в качестве наблюдателя, – рассказывал один из сотрудников YC того времени. – Но внутри компании ему ясно дали понять: “Нет, ты уходишь”».

Альтман активно использовал бренд YC для строительства OpenAI: задействовал капитал YC для создания фонда вознаграждения для исследователей OpenAI, предлагал Маску в первых письмах использовать здания YC и даже брал данные компаний из YC для обучения моделей OpenAI. Когда он привлекал средства для YC Research от таких инвесторов, как Вишал Сикка из InfoSys, протеже Алана Кэя, конкретное предназначение этих денег всегда оставалось немного туманным. Изначально Сикка загорелся идеей Альтмана дать Кэю новую исследовательскую лабораторию в HARC, но его пожертвование в итоге осело в казне OpenAI. Сикка не возражал, поскольку рассматривал эти деньги как поддержку более широкого видения Альтмана. Но поскольку Маск с самого начала настаивал, что OpenAI надо создавать как отдельную некоммерческую организацию, средства которой не смешивались бы с другими проектами YC Research, такая вольность Альтмана в обращении с финансами выглядела в глазах партнеров как конфликт интересов – или как минимум сомнительное использование репутации YC в личных целях.

Защитники Альтмана говорят, что он просто быстро двигался вперед, иногда круша то, что попадалось ему на пути. «Сэм – хороший и порядочный человек с добрыми намерениями, – говорил один из давних партнеров YC. – Он старается поступать правильно. Но он избегает конфликтов, не силен в общении и иногда действует так стремительно, что подрывает доверие».

Но это было уже неважно. Через год после той встречи на лестнице с Наделлой Microsoft и OpenAI объявили, что Microsoft инвестирует в OpenAI миллиард долларов – в основном в виде кредитов на использование своей же облачной платформы Azure, которые, по сути, вернутся обратно в Microsoft, – чтобы помочь в разработке «полезного общего ИИ». Взамен Azure становилась эксклюзивным облачным провайдером для OpenAI[298].

Несмотря на все фальстарты, в OpenAI понимали: им нужны доллары, а не алгоритмы. И Сэм Альтман был для этой задачи идеальной кандидатурой.