«Простой таймер», сделанный из нескольких настольных часов-будильников «Электроника 13», запускали и отключали мой «умный дом»: накачивали воду в емкости, включали и разогревали до нужной температуры баню, включали дополнительные тенны электрического водогрейного котла, включали в доме и во дворе освещение, включали духовую печь, где разогревалась еда, включали музыку. Собрать такую схему на соленоидах-замыкателях — плёвое дело. В несколько вечеров слепил.

Поэтому, я приходил не в темный и неприветливый дом, а в уютную берлогу. Почему не наоборот? Потому, что в доме присутствовал «мужской порядок». Как Ирина Юрьевна не навязывала мне «домомучительницу», я мужественно её потуги отверг.

Если, или вернее, когда я готовил, то готовил «на дивизию». Котлет или мяса на противне, борща ведро, крупу варёную разную. И всё это замораживалось и хранилось в морозилке. Потом доставалось и разогревалось. Как говорится: лучше полдня потерять, потом за пять минут долететь. Вот я и потерял несколько дней, чтобы не чувствовать себя одиноким. Приходить домой и заниматься готовкой надоедает через месяц.

В моем прошлом-будущем «Умный дом» был умнее, но принципы я взял у него. Жаль, что роботов-пылесосов сейчас не было и полы приходилось мыть самостоятельно.Но, как говорил папа: чистота — залог здоровья и чистоту я блёл. Тем более, что в доме ничего лишнего у меня не было. Не было женщины, не было и ничего лишнего: слоников на камоде, самого камода, хрусталя и мест его хранения.

А мебель я сделал, да. Только не я, а цыганский мастер по моим эскизам. И не мебель, а деревянную кровать-тахту, стоящую прямо на полу, с ящиками для постельного белья. Слишком уж она казалась мне шаткой. Всё остальное я оставил: кресла, диваны… Какая разница на чём сидеть? Тем более, что я дома, почти не обитал. Только ночевал. Жил, фактически, в спортшколе. Ну, а что ей, хе-хе, пустовать? Тяжёлая атлетика не очень интересовала молодёжь. Да и старенькое было здание. Совсем ветхое. Как и цирк. Тысяча восемьсот какого-то года.

Но нам хватало. Из местных ребят-школьников я набрал ещё две группы: младшую и старшую. Младшая встраивала своё тело только базой шотокана. Старшие школьники, кто хотел, занимались кикбоксингом.

С нового семьдесят восьмого года в бюджете общества «Труд» появилась дополнительная статья расхода «спортивные единоборства». Эти деньги надо было израсходовать до конца года, и мы их бухнули на экипировку. У профсоюзов денег было завались, мы вовремя, ещё до нового года, подали заявки, деньги в январе поступили на счёт дома тяжёлой атлетики, и ушли целевым назначением на оплату экипировки в производственные кооперативы столицы.

На фабрике «Большевичка» мы получили форму для дзюдо, разработанную к «Олимпиаде-80», которую изготовили небольшой партией по лекалам и из заграничных материалов и которую надо было протестировать до чемпионата СССР по дзюдо в Липецке в конце июля этого года. Мы гарантировали должную проверку.

В производственном кооперативе обувной фабрики «Парижская коммуна» были пошиты особые борцовки с мягкой подошвой, как у самбовок и с внешним упругим «языком», крепящимся с помощью широких резинок к голеностопу и подошве.

Там же по нашему заказу и моим эскизам были изготовлены «перчатки для спортивных единоборств» с мягкими накладками из пенистого полистирола на ударных поверхностях. Они, естественно, были жёстче боксёрских, однако у нас появились и шлемы.

Шлемы, толщиной всего в двадцать миллиметров, были «собраны» их ячеек, заполненных вспенивающимся полистирола, исполнены с «гардой» для челюсти и закрытые с боков, то есть без отверстий для ушных раковин, которые часто приводят к баротравмам.

По нами проторенным дорожкам пошли и другие спортивные общества. Пришлась по душе и моя идея с кикбоксингом. Однако нужна была экипировка и она появилась. Причём, кикбоксеры боксировали в обычных боксерских перчатках, а не новых. Новые предназначались для другого, полноконтактного, каратэ или рукопашного боя, время которому ещё не пришло, но, я точно знал, что придёт.

* * *

Новый год я, всё-таки отметил дома с родителями, а первого января мы гуляли со Светланой в центре города, где на площади был залит каток, и стояла деревянная, залитая льдом, горка. Снега во Владивостоке не было совсем. Машина уже была в Москве и мы и этот день и следующий пропадали на катках. Третьего числа я снова улетел в Москву. Надо было проконтролировать расходование финансов. Знаю я этих москвичей…

— Мне не нравится, что ты остался в Москве, — сказала Светлана, как только узнала от меня, что Москва — это теперь надолго, если не навсегда.

— Мы же договаривались учиться здесь.

— Ну, так, видишь, как всё получилось с домом. Грех не использовать возможность. Так уж сложилось. И меня теперь в Москве многие знают. И в спорткомитете, и в нашей федерации… Японские мастера к нам приезжают. Мы к ним в июле поедем.

— Ты же хотел на чемпионате СССР по дзюдо выступить.

— Не получается. Асихара сэнсэй попросил, чтобы я сначала на шотокановском чемпионате выступил. Наверное, опасается, что я у Оямы плохо себя покажу. Он ведь сам не проверил меня в спарринге.

— Какая разница, каратэ и каратэ?

— О! — удивился я. — Я же тебе рассказывал.

— Да, ну тебя! С твоим каратэ!

— Ну, ка, ну, ка? — заинтересовался я её поведением. — Что-то случилось?

Светлана нахмурилась и отвела глаза.

— Ничего не случилось, — буркнула она. — Просто мне плохо одной! Ты меня приучил, что ты всё время рядом. А сейчас тебя нет.

— Меня рядом нет, значит рядом другой, — подумал я. — Новогодний школьный вечер…

Он и в той жизни был для нас, м-м-м, сложным, м-м-м, переломным в наших отношениях. Только после него мы сблизились по-настоящему. Родители Светланы тогда куда-то уехали…

— Мы должны привыкать, что бывают расставания, бывают и встречи.

— Зачем нам расставаться⁈ — чуть не выкрикнула Светлана. — Я не хочу расставаться! Я боюсь! Знаешь сколько…

Она не договорила, закусила губу и отвернулась. Из глаз её покатились слёзы.

— С тобой что-то случилось, — сказал я. — Тебя никто не обидел?

Светлана дёрнула головой и зарыдала.

— Я дура! Дура! Дура! — говорила и говорила она в подушку, куда упала лицом и руками. — Дура! Дура!

Примерно я догадывался, что могло произойти. На том их школьном новогоднем вечере, куда я пришёл, Светлану обхаживал какой-то старшеклассник. И ему не понравилось, что явился я, и Светлана стала станцевать только со мной. А у нас любовь только-только разгоралась. Но ещё не загорелась. Вот мы и повздорили с ним, едва не вцепившись. НО мне тогда показалось, что Светлана раздумывала, за кого, хм, «заступиться». И вот сейчас меня на этих танцульках не было, а был он. Такой же высокий, спортивный, но смуглый и брюнетистый.

— Уходи, — наконец-то сказала она. — Раз уезжаешь — уходи.

Я попытался погладить её, но она откинула мою руку.

— Хм! — сказал я. — Ты уверена, что мне нужно уйти?

— Уходи и не возвращайся. У меня есть другой.

Светлана произносила слова в подушку, и они звучали глухо, но вполне понятно.

— Этот другой тот смуглолицый брюнет? — спросил я.

Светлана вскинулась от подушки.

— Какой смуглолицый брюнет⁈ Откуда ты знаешь⁈ Ты следил за мной⁈ Это Ирина твоя⁈

Её глаза запылали «праведным» гневом.

— Ищейка! Да пошли вы! С кем хочу, с тем и хожу! И сплю! Иди отсюда!

Она вскочила со своего дивана и встала передо мной, «вставив» кулаки в бока.

— Иди, говорю!

Светлана показала мне на дверь.

— А я думаю, что это ты не липнешь ко мне? — сказал я.

— Всё! Отлипла! Иди, говорю!

Я вышел в направлении пальца в прихожую, накинул куртку, вставил ноги в сапоги и не застёгиваясь вышел.

— Охренеть! — подумал я, понуро идя домой. — Вот это поворот! И сидела старуха у разбитого корыта три дня и три года… Да-а-а… Пи*дец! Вот же с*ка черномазая! Да-а-а… Вот и проверил, хе-хе, любовь на прочность…

* * *

Вот и ушёл я в работу полностью, когда вернулся в Москву. Да и было чем заняться. Ведь это я с Сато-сэнсэем справился в спарринге, а молодых бычков вроде Микио Яхары я ещё не пробовал на зуб.

Нет, если в изменённом состоянии, так что там соревноваться? Но мне хотелось по честному узнать, чего я достиг в своей новой жизни. И правильно ли иду? Плюс, мои ката не были идеальны, а тот же Яхара кое какие, например то же унсу, которое и я планирую показать, делает идеально. Его исполнение считается эталоном. Хм! Будет считаться, да.

Я многократно видел, как он выполняет это ката на записях чемпионатов. Пытался подражать, однако переплюнуть Яхару не мог. А может даже и доплюнуть. Сейчас я был быстр, как ртуть. Так сказал Сато сэнсэй. Он также очень хорошо оценил моё унсу, но… Я чувствовал, что чего-то в нём не хватает. Яхара был заряжен, как взведённый самострел. Я же наоборот, был расслаблен душой, хотя телом и показывал, что сейчас взорвусь. Наверное, не убедительно. А Сато-сан просто не хочет меня расстраивать.

Не смотря на ветхость здания, мне нравился спортивный комплекс на Цветном бульваре своей универсальностью. Здесь был прекрасный баскетбольный зал, но так как паркет требовал ремонта, баскетбольная секция в комплексе отсутствовала, а когда-то была. Однако бегать в зале было можно. А вот зал со снарядами типа штанг, гирь и гантелей надо было ещё поискать.

— В начале семидесятых, — говорил Альберт Васильевич, — вдруг все увлеклись культуризмом. Знаешь, что это такое?

Я кивнул. Мы сидели в его кабинете. И пили чай с печеньем. Я пришёл к нему с предложением, заказать тренажёры, обосновывая просьбу тем, что нашим спортсменам необходимо прокачивать определённые группы мышц, а гирями и гантелями это сделать проблематично. Можно, но на специальных «станках».

— Так вот. Культуризм официально запретили в семьдесят третьем. Как сейчас помню:…В последнее время получили распространение виды физических упражнений и занятий, ничего общего не имеющие с советской системой физического воспитания, несущие опасность распространения идей, содержащих вредную социальную направленность… Тренировки включают лишь упражнения с отягощениями, направленные на безмерное увеличение мускулатуры. Самолюбование, крайний эгоизм, щеголяние так называемой культурой тела — все это находится в противоречии с советской системой физической культуры и спорта, воспитывающей коллективизм, трудовую и политическую активность…

Он помолчал.

— Постановление Госкомспорта СССР от двадцать четвёртого января. Да-а-а… Тогда хотели закрыть все секции тяжёлой атлетики. Алексеев рвал и метал, хм, да… Так вот… Не обвинилди бы нас в этом же?

— Не обвинят. У нас методичка, где описаны группы мышц и способы их прокачки. Причём, методика годна и для подготовки дзюдоистов. Я сам по ней к чемпионату Союза готовился. Хотите покажу комплексы для прокачки ног?

— Да, ладно, верю я, — отмахнулся Альберт Васильевич. — Деньги у нас на тяжёлую атлетику в бюджете заложены. Мы их и не выбираем почти. А тренажёры у тебя красивые.

Он снова пролистал альбом с рисунками-эскизами.

— Красивые, — вновь повторил он. — Вот этот с регулируемыми весами он и для штангистов пригодиться.

— Работа с весом для всех спортсменов нужна. А тягают одну штангу. Видели, как боксёры её используют?

— Это когда с одной стороны блины?

Я кивнул.

— Конечно, видел. Сам так тренировался. Я же и боксом занимался. Потом в атлетику ушёл. Колено подвернул. Тренер сказал, иди закачивай колено. Вот я и ушёл сюда. Да так и остался. Десять лет уже здесь. Два года директором.

Он посмотрел на меня с прищуром.

— А у тебя рельеф прокачан будь здоров. Видно, что правильно качался. Давно?

— Лет с тринадцати. Но последний год — особо.

— Понятно.

— Есть у меня, где заказать. У авиаторов. Там, кстати твой тёзка Шелест Пётр Ефимович, бывший первый секретарь ЦК КПСС Украины.

— Родственник, — сказал я.

Знал от Ирины, что есть у директора спорткомплекса контакты с ним. Сказала. И про тренажёры намекнула к кому обратиться.

— Куда меня втягивают? — тогда подумал я. — Но надо же ведь, как всё совпадает!

— Точно? — удивился Альберт. Ему лет тридцать всего-то.

— Дальний.

— Пётр Ефимович как раз производственный кооператив курирует. А ты, кстати, что-то про патентное право слышал?

— Что-то слышал.

— Может запатентовать удастся?

— Вряд ли, — я скривился. — Если я догадался, то за кордоном давно уже допёрли.

— Ну, я спрошу… Я спрошу…

И тут до меня дошло. Фамилия у директора Дома спорта была Григоренко.

— Хохол, — подумал я. — Точно оттуда.

— А вы как с Петром Ефимовичем знакомы?

Он засмущался. Потом, явно нехотя, ответил.

— А я на его внучке женат. Они как приехали сюда в семьдесят втором… Их же всех выслали с Украины. И не разрешают туда ездить даже. Представляешь?

Я безразлично пожал плечами.

— Мы и познакомились с… женой. Мы же тоже с Украины и встречались. В Киеве ещё. Но тогда… Короче, уехали мы тогда. Нам сказали, мы уехали. А здесь встретились. Кхм… И поженились. Пётр Ефимович разрешил.

— А Петру Григорьевичу вы кем приходитесь? — спросил я вдруг.

Глаза Альберта округлились.

— Какому Петру Григорьевичу?

— Генералу. Диссиденту.

Альберт насупился.

— Он не диссидент. Он за правду.

— Да, мне пофиг! — отмахнулся я. — Просто, хм, это я его вылечил. Меня Андропов попросил.

Рот Альберта Васильевича распахнулся до неприличности.

— В смысле, ты вылечил? — наконец-то спросил он. — В смысле — Андропов?

— Что тут такого? Вы же знаете, что я своих спортсменов восстанавливаюприкосновением пальца?

— Ну.

— Вот и ну. Когда его оперировали, я рядом стоял и поддерживал его тонус. Без меня он бы загнулся. А так, бляшки рассосались. Он сейчас бодр и здоров. Так кто он вам?

— Ни хрена себе, бодр и здоров⁈ Зачем ему такая бодрость здесь? Он бы сейчас уже в штатах жил и нас перетянул бы.

— Вас? — удивился я.

— Сын я его, — сказал Альберт Васильевич.

Тут раскрыл рот я и выдал своё сакраментальное.

— Нихрена себе, сказал я себе!

Мы смотрели некоторое время друг на друга. Потом он усмехнулся.

— Так сыграть — это ещё надо суметь. Значит, тебя точно под меня не подставляли. Или подставили так, чтобы ты ничего не знал.

— Блин! — сказал я. — Вот ведь ситуёвина! Ну, извини, брат, что так получилось.

Мы незаметно перешли на ты. Или, вернее, я перешёл.

— А как у тебя получается лечить? — наконец спросил он.

— А я знаю? — пожал я плечами. — Только в этом году такой талант раскрылся. Случайно узнал.

— А как они узнали? — спросил Григоренко.

Я отмахнулся.

— Вылечил одного человека, они и пристали. Того вылечи, этого. Я отбивался-отбивался и сдался. В Москву перетянули… Видишь, даже сюда пристроили. Хотя… Сюда меня ребята пригласили Штурмина. Сначала сам Штурмин ко мне в гостиницу приходил с Касьяновым. Знаешь такого?

— Хм. Кто же Тада не знает? — хмыкнул Григоренко. — Значит они Штурмина из-за тебя посадили?

— Ты думаешь? — не стал отпираться я.

— Конечно. Подкинули фотки, валюту и пишите письма. Они мастаки на такие дела.

— Не понимаю, зачем, — скривился я. — Подставлять под тебя? Так явно? Если они так топорно работают, то… Не думаю… Ты, что тоже диссидент?

— Я правозащитник! — прорычал Григоренко так, что от инфразвука посыпалась штукатурка с потолка. Как мелкий снег.

— Думаю, что они вас выпустят, — задумчиво сказал я. — Андропов, когда со мной разговаривал, говорил, что они были готовы выпустить твоего отца за границу, потому что опасались, что он умрёт на операционном столе, но тут появился я. Они просто не хотели ударить в грязь лицом, опасаясь, что в штатах его прооперируют, а здесь не смогли. А сейчас просто вышлют и всё. Как врагов народа.

Григоренко нахмурился.

— Не сейчас такого понятия.

Я скривился и отмахнулся.

— Главное, что если бы выпустили на операцию и твой отец не вернулся — он стал бы невозвращенцем. А так — государство само его вышлет. За подрывную деятельность.

Григоренко покрутил головой.

— Хм. Соображаешь…

— Это сам Андропов говорил кому-то. В моём присутствии… Что тут соображать. А на счёт Штурмина… Ведь у него нашли не просто порнографические фотографии, а с его участием и участием его подружек. Ребята сказали. Кто-то из них в милиции работает, узнал подробности. И взяли его на валюте, когда… Да… Пофиг, честно говоря! Могу и уйти, если это тебя колышет. Меня Сато-сан с руками и ногами заберёт.

Григоренко немного помолчал. Потом хмыкнул.

— На самом деле я не сын Григоренко. Сына зовут Андрей и он Петрович, а не Ярославович и он в семьдесят пятом году эмигрировал.

— А ты тогда кто?

— Дед Пихто. Внук я его, от дочери первой жены.

— Тфу, млять! — выругался я.

— Кто бы меня на такой работе держал?

Григоренко улыбнулся.

— Не общаемся мы с «дедушкой».

— А что ж ты тогда? — возмутился я.

— Да так… Пошутить решил. Когда ты сказал, что вылечил…

— Шутник, млин, — буркнул я. — А я уже засобирался свалить отсюда. Думаю, вот подстава, так подстаа… А тут… Совпадение просто.

— Совпадение, да, хе-хе.

— А про внучку Шелеста? — встрепенулся я.

— Не-не… Про внучку Петра Ефимовича — правда.