К домику полицейского дорогу я давно выучил. Только вот ночь все меняет. Бабушка не позволяла мне даже думать о том, чтобы ранним осенним вечером пройтись до Большого или срезать путь до Ветлуги через лес. «Там лешак ходит, утащит тебя на болота». Мне нравились здешние болота, с мягкими мшистыми кочками, с просветами на месте стоячей воды, в которой отражается небо. Но, конечно, я знал об их опасности. Мы ходили за клюквой или брусникой. Я прощупывал почву палочкой, оглядывал ягодную полянку. Под большими кочками, усеянными красным и кислым, легко было представить тех, кого сюда ночью завел лешак.

Я мог бы позвонить Константину. Телефон, заряженный и исправный, при мне. Я мог закрыться в избе и дождаться утра. Но я, как полоумный, прижимая к груди икону, уже переходил мостик над притоком. Дальше метров пятьсот до лесопилки. Стало совсем темно, я включил фонарик и принялся светить себе под ноги. Луч был недлинный, рассеянный, я ощупывал им лес. Когда я коснулся светом деревьев слева, там что-то двинулось, сорвалось с места. Не человек, что-то приземистое, но крупное. Я вспомнил, как меня, заплутавшего, вывел к Ветлуге странный ящер, и побежал вслед за существом. Мой попутчик шел вдоль тропы, но все сильнее забирал в лес. Скоро я перестал различать кончик его хвоста, но слышал шелест и видел ответ сосен и травы на его скользящее движение. Почти у самого домика Константина животное исчезло. Затаилось или скрылось в норе?

Я постучал, но этого можно было не делать. Юта в вольере поднял лай еще до того, как я успел отойти от края леса. В окне зажегся свет. Константин стучал по полу, бубнил под нос ругательства. Не открывая, сквозь дверь, он спросил:

– Кого черти принесли?

Я откликнулся. Он впустил меня, оглядел из-под спросонья отекших век:

– Ты чего это? Совсем чердак поехал?

Он кивнул на икону. Я представил, каким он, должно быть, видит меня теперь, и засмеялся.

– Че ты ржешь? Пугаешь, мать твою! Говори, чего случилось, или психбригаду с района вызову.

Я растерялся, но скоро положил на стол телефон, Николая Чудотворца, залпом выпил стакан воды и рассказал о мужиках и мертвой Рае.

– Ох, разъетить тебя, Дим! Лучше бы ты в самом деле шибанулся. Они там еще? Ушли, понятное дело. Значит, так. Сейчас мы никуда не идем. Ты ложишься на бане и спишь до утра. Если сможешь. Часов в шесть светать будет, я тебя подниму, и поедем. Вот дерьмо-то! Знаешь, как говорят: беда за бедой, купил козла – и тот…

Я сказал, что знаю, как говорят. А еще сказал, что лучше прямо тут на полу останусь, а в баню один не пойду. Константин почесал голову, расстелил рядом со своей кроватью один на другой форменные бушлаты, кинул подушку и расстегнутый спальный мешок:

– Не сердись, чем богаты.

Я извинялся шепотом, благодарил, ложился спать в одежде. Когда мы оба уже затихли каждый на своем месте, Константин спросил:

– Ты прям уверен, что старуха померла?

Я угукнул, и полицейский, кажется, в момент успокоился и уснул. А я лежал и гонял в голове истории про летаргический сон, про медленное сердцебиение и редкое дыхание у стариков. Вдруг и я просмотрел чего? Задремывал и видел, как старуха возится на своей постели, не может встать, зовет на помощь. А деревня пуста. До чудного деда Андрея не докричишься. Некому по соседству откликнуться, прийти, проверить. Я вскакивал, заставлял себя вспоминать желтое восковое лицо, сухие губы без дыхания и тепла. Тогда, стоя над ней, я был уверен, что ничего уже не исправить, почему же теперь она так меня мучает?

Константин проснулся, посвежевший, обрадовался, что и я не сплю. Я не стал ему рассказывать, что так и не сомкнул глаз. От завтрака отказался, хлебал разбавленный чай, пока полицейский заглатывал холодную пшенку и нарезал бутерброды: «Все равно ты скоро жрать захочешь. Ну не захочешь, больно надо, сам съем». Юта тоже получил свою порцию корма. Он очень просился с нами, но в «Ниву» мы сели вдвоем.

– Он мертвецов боится. Еще щенком я его взял как-то на ножевое. Он там в первый раз мертвого человека увидел. Уши, хвост поджал, заскулил, а потом неделю не ел ничего и ссался. Теперь если он чувствует, что рядом труп, прячется. Толку с него такого на месте?

Зря я боялся: старая Рая лежала точно так, как я оставил ее. Разве что стала еще желтее, пятнами осыпало шею и лицо.

– Дела-а…

Константин прикасаться к телу не стал, зачем-то вышел на улицу и начал звонить в район. Будто из дома позвонить было нельзя. В этот раз скорую и полицию долго ждать не пришлось. Я едва успел проведать Дочку. Вид у нее был нездоровый, вялый, морковь, что я оставил с вечера, так и лежала на подстилке. Коза подошла, задвигала губами, будто жалуясь. Я снял с колышка привязь и вывел ее на траву перед домом. Привязь укрепил на штакетине. Дочка походила немного по хорде своего круга и легла, поджав под себя передние ноги. Я прошел в дом, смел со стола остатки вчерашних посиделок за картами, поставил кипятиться воду. Так, с включенной плиткой, с кастрюлей на ней, с паром над этой кастрюлей, все стало как будто в порядке.

А что, в сущности, произошло? В чем именно я виноват?

Первой приехала полиция, скорая – минут через десять. Я снял с конфорки кипяток и вышел на улицу. В дом Раи меня не пустили, но велели не уходить далеко. В непривычном многолюдии я перестал видеть Константина. Растерянный, я остановился возле Дочки, которая снова встревожилась, засуетилась на своем пятачке. Она блеяла жалко, повернув ко мне гладкую морду, я чесал ее лоб и шею, она успокаивалась. Я вернулся в дом и решил налить себе чаю, кипяток подостыл, но греть его заново не было сил. Я замочил в стакане пакетик, утопил его ложкой и смотрел, как вода меняет цвет. Чай вышел отвратительный.

Со вчерашнего дня у меня оставался недописанный материал. Я включил ноут, открыл файл с текстом. Читал, забывал и перечитывал, но никак не мог сосредоточиться. Злополучная икона лежала на столе передо мной. Я поднял ее, поднес к лицу. Я никогда не смотрел на нее без киота так долго и так близко. Икона была писана на доске, оклад латунный. Когда-то сзади доску полностью обтягивала красная бархатная ткань, но, видимо, что-то случилось. Что-то прожгло материю снизу почти до половины. От иконы пахло огнем. Не теплым лампадным или свечным, а пожаром, стихией, после встречи с которой, видимо, и упрятали Угодника в тот неповоротливый коробочек. Лик святого был суров и покрыт копотью. Я поднялся и установил его на законное место.

Константин вошел быстро, без стука, забормотал:

– Такие, Дима, дела! Больно подозрительный ты персонаж. Все вокруг тебя кто-то пропадает или мрет. В этот раз они так легко не отступятся.

Я не понимал его. Ни в пропаже отца, ни в гибели старухи я виноват не был.

– Допустим, опять же, я верю тебе. Но этим ребятам придется все объяснить, и хорошенько так. Хлопцы-то наши с Пыжмы сразу в РУВД поехали. Я когда местным позвонил, у них уже на руках была кляуза от Влада с Васей, что это ты бабку хлопнул за икону свою.

Но как они узнали? Когда они уходили, Рая еще кричала.

– Ну там и не написано, что наглухо. Просто, дескать, проник, нанес, забрал, покинул.

Константин торопливо оглядел горницу, кивнул мне:

– Все, бывай! И я тебе ничего из этого не говорил.

В окно я видел, как он чуть задержался возле козы, наклонился, погладил ее по загривку, а потом вылетел за калитку и вернулся уже с двумя коллегами. Тот, что потолще, спросил:

– Чаевничаете, уважаемый? За что же вы так, пожилую женщину…