"Байстрюк"

Этот же день…

Погода, давно имеющая свои планы на эту непредсказуемую жизнь, в среду в обед подарила красивый пейзаж унылому городу. Снег, не прекращая, валил крупными хлопьями. А судя по серому затянутому небу, ещё не скоро собирался прекратиться. Сегодня у Алика не было смены на автомойке, чем парень был несказанно рад, однако дела всё же имелись: мать попросила сходить с ней на рынок за продуктами. Обычно они закупались по выходным, тратя время на длинные очереди, так как большинство людей работали в пятидневку, то пытались успеть сделать свои дела за субботу и воскресенье. Альберт проводил Аню до дома, пообещав вечером зайти погулять. Правда ещё не придумал куда они пойдут. Зарплату ему пока не выплатили, а сумма, которую парень скопил лежала на сберкнижке. Все решилось позже.

По пути к ее дому они опять держались за руки. Он бы хотел прямо сказать ей, как она ему нравится, но не знал, с чего начать, ведь ни разу не делал этого. Чаще всего девушки первые проявляли инициативу, беря все в свои руки. А он не возражал, гормоны брали верх над разумом, даже если сердце не имело отклика. С Аней все иначе.

— Сынок, может, котлет нажарить? — спросила мать, они проходили мимо мясных изделий, лежавших на открытых прилавках. — Взять фарш?

— Всё равно, мам. Ты же знаешь, я могу сам нажарить котлет.

— Знаю, — вздохнула Екатерина Ивановна. — Порой забываю, что ты уже взрослый. А может, макароны по-флотски? Всё-таки возьму полкило фарша.

— Хорошо.

Екатерина Ивановна пришла после ночной смены с ресторана, славившегося в их городке самым популярным. Центр города, удачное и единственное место, где тусовались люди с деньгами. Мать работала в нем поваром. Смена с восьми вечера до четырёх утра.

Они бродили по продуктовому рынку добрый час. Мать тщательно выбирала продукты, ища ценник подешевле. И в такие моменты обещание разбогатеть плотно заседало в нём. Когда-нибудь она не будет экономить, торговаться за каждый рубль, смотреть на цену. Когда-нибудь очень скоро будет жить для себя. Не готовить для чужих, стоя на ногах всю ночь перед горячей плитой. Готовить будут для нее. Любое блюдо. Альберт всё сделает для этого. Пакеты под тяжестью продуктов немного саднили без того мозолистые ладони. Домой возвращались сначала на рейсовом автобусе, потом пятнадцать минут пешком с остановки. Екатерина Ивановна, некогда лёгкая и жизнерадостная, шла рядом молча. На ней были потёртые джинсы, зимние сапоги, которым было лет пять не меньше, старый пуховик, прохудившийся в некоторых местах. Её длинная тёмно-рыжая коса была спрятана под вязаную шапку. Она всё ещё была красива, только глаза всегда грустные. Хлопья снега падали на одежду, отдохнув, превращались в маленькие капли.

— Сегодня так красиво, — улыбнулась мать.

— Угу.

— В детстве мы часто с твоим дядей играли в снежки. Сашка всегда громко хохотал, когда я его обстреливала, — вдруг вспомнила она. — Правда, потом мне попадало от твоей бабушки.

— Почему?

— Сашка родился очень слабеньким. Часто болел, кашлял. Мама злилась, что я, зная это, приводила его домой мокрым от снега, — усмехнулась она своим воспоминаниям. — Но ему было так весело, когда мы играли.

— Ба просто не понимала этого. Наверное, сразу родилась взрослой, — попытался пошутить Алик.

— Интересное предположение. А Вова как? Часто болеет?

— Не сказал бы.

Тут Альберт вспомнил, что хотел спросить про Седакову.

— Мам, ты знаешь что-нибудь про Вовку и Лиду Седакову?

Екатерина Ивановна ответила не сразу.

— Слышала от твоей бабушки, но без подробностей. В основном то, что Лида странная была. Разбила сердце Вове. А потом ещё родители её в органы опеки обратились. Больше чем уверена, не всё она мне рассказала. Нарочно утаила самое важное.

— Имеешь в виду… — Романовский не решался произносить это вслух.

— Да. Я имею в виду Вовину наследственность, — кивнула мать. — А почему ты вдруг спросил? Что-то произошло?

— Нет, мам. Всё хорошо, — отмахнулся он.

Они подошли к дому.

Касаемо Вовки Альберт был рад выяснить, что чувств, кроме как дружеских, Аня к нему не испытывала. Брат, кстати, сегодня вовремя не пришёл в школу, чем даже помог своим отсутствием им с Аней сблизиться. Романовский также осознавал: должен действовать, это шанс. Только вот спешить не хотел, не хотел торопить события, а сделать всё правильно, аккуратно. Боялся своим напором испугать Аню. Она — Одетта, особенная. Если брат не пришёл на занятия, зато смог очень удивить, узнав о том, что они собирались поиграть в снежки. И это было более чем странным. Обычно он отсутствовал несколько дней. Без шапки, с курткой нараспашку выглядел как всегда веселым, и всё же что-то в нём изменилось. То ли взгляд отстранённый, то ли слишком вдумчивый.

— Ты как? Чего в школу не пришёл? — поинтересовался у него Алик.

Вовка здоровался со всеми за руку, а когда очередь дошла до брата, сделал вид, что не заметил.

— Вовка, — позвал Альберт.

— Тебе какое дело? — огрызнулся брат и посмотрел с презрением. Словно перед ним — пустое место.

— У тебя всё нормально?

Вовка опять проигнорировал и, пройдя мимо, задел его плечом. Романовский отвечать не стал. Сдержался, догадываясь, что это из-за Ани.

Обычно они делились на две команды, сооружая из снега две стены. Когда обе постройки были готовы, начинался обстрел, борьба за свою территорию. Одни делали снаряд, другие, более ловкие, атаковали. Для этого нужен был снег, много снега. А к вечеру его как раз выпало достаточно.

Ребята всё подходили: двое парней из соседнего двора, Натка, Маша из одиннадцатого «Б», Стелла, Ира, Серёга и остальные. Не хватало только Ани.

— Пойду схожу за Анечкой, — предупредил Вовка.

— Куда же без Анечки, — рассмеялась Натка, закатив глаза. А затем в удивлении подняла брови на Альберта, мол, а ты? Он тоже пошёл. Следом.

Он догнал брата на полпути к её дому. Говорить ничего не стал. Не видел смысла. Всей школе уже было известно, что братья Романовские любят новенькую Чадову.

Вовка взял маленький камешек, кинул ей в окно, попав с первого раза. В окне замаячило два силуэта, затем оно со скрипучим шумом распахнулось, и выглянула девушка, от которой сердце каждый раз то замирало, то билось словно ненормальное. Тёмные волосы были собраны в высокий хвост, на ней длинная футболка зелёного цвета, скрывающая стройную фигурку. Романовский не мог оторвать глаз. До чего же красива была Аня. В любом виде прекрасна!

— Вы чего там творите?! — крикнула она, глядя на них строго.

— Анечка, идем играть в снежки! Смотри, какая прелестная погодка!

— Даже не знаю.

— Не надо ничего знать. Ребята уже ждут. Ты только выходи!

Аня смотрела сверху вниз на парней, краснея под пристальным взглядом Альберта, который при виде неё не проронил ни слова, но не мог оторвать глаз.

— Хорошо. Сейчас спущусь. Только камни в окна больше не кидайте!

— Как скажешь, Одетта, — отсалютовал Альберт, совсем забыв что они не одни. Совсем забыв, что рядом стоял Вовка.

— Что ты только что сказал? — подозрительно тихо и медленно произнес.

— В смысле?

— Ты назвал её Одетта?!

— Вовка, я хотел ска….

Он не успел договорить, потому что слова растворились в воздухе. Потому что тот, кто считался кровным родственником, нанёс удар. Неожиданный. Сильный. Острая боль пронзила в районе щеки. Перед глазами на долю секунды потемнело.

— Анечка моя! — неестественно зарычал Вовка. — Одетта? Прозвище ей ласковое дал? А может Анечка сама тебя попросила?! Она моя!

Второй кулак прилетел незамедлительно в рёбра. С неистовой яростью и откуда-то взявшейся силой Вовка наносил удары. Шок. Непонимание. Альберт пятился назад, то пропуская, то уворачиваясь от ударов. Драться он не собирался. Не с ним.

— Ты гонишь что ли? Дай договорить!

— Заткнись! Ты незаконнорождённый! Байстрюк! Сын падшей женщины!

Дальше пелена на глазах. Сердце, стучащее в голове, резкая боль в груди, не физическая, она была в сотни раз сильнее всех взятых ударов. Нехватка воздуха и лицо матери, которую родной племянник только что обозвал шлюхой. А ведь она не сделала ему ничего плохого. Наоборот, просила Альберта относится к нему хорошо, тот ведь рос без родителей.

Взрыв, ярость, и желание мстить. Несмотря на одинаковый возраст братьев, Вовка ему проигрывал в физическом плане. Работая с двенадцати лет, таская тяжёлые коробки и мешки, Альберт смог развить мышечную массу. Он вмиг оказался сверху, пригвоздив брата своим весом к рыхлому снегу, занёс кулак. Снег, застилавший глаза, не мог потушить пылающее пламя несправедливости. Его контроль был на исходе.

— Правда в глаза колит? — смеялся в лицо Вовка.

— Заткнись! — тяжело дыша, пригрозил Альберт. Его всего трясло.

— Отец рассказывал, что твой папаша женатиком был, — истерично хохотал Вовка. — Матушка твоя разинула рот на чужой каравай. Вырастила себе подобного!

Один раз. Он ударил его. Кулак пришёлся по нижней губе, на которой тут же появилась рана. Альберту легче не стало. Но за слова брат ответить был должен!

— Отпусти, мне больно. Ты сошёл с ума, — внезапно захныкал Вовка. Голос, тон, лицо изменились. — Я тебе ничего не сделал.

— Что ты несёшь…

— Пожалуйста, успокойся.

— Пожалуйста?! Ты сам…

— Давай спокойно поговорим.

— Спокойно?! — повысил голос Романовский и ближе придвинулся к Вове, который в тщетных попытках старался ослабить хватку. — Ты считаешь, я могу просто тебя отпустить?!

— Мальчики, — пропищала Аня, — не надо.

Альберт поднял голову, их взгляды встретились. Цвет её глаз был чисто синим, и в них читался страх. Это отрезвило. Он отшатнулся, отпустил брата, поднялся. . .

— Что произошло? — спросила она, с опаской глядя на него.

Аня боялась? Его?

— Анечка, я сам не понял, — заговорил Вовка. — Когда ты закрыла окно, я сказал какая ты красивая, а он вдруг набросился на меня и начал бить.

— Какого хрена! — взревел Альберт. — Скажи ей правду! — Грудь тяжело вздымалась, руки сжались в огромные мужские кулаки. Она попятилась назад, испугалась.

— Правду? Да я скажу ей правду! Мой брат — псих. Мы ждали тебя внизу, и вдруг он начал говорить про тебя непристойные слова… я попросил его не выражаться так о тебе, но он взял и ударил меня по лицу, повалил, а дальше ты всё сама видела!

— Что???

Он видел: сомнение отразилось на ее растерянном красивом лице. Сама она избегала встречаться с ним взглядом, смотрела куда угодно, только не на него. И тут ему все стало ясно.

— Анечка, кому ты веришь больше?

— Я… — закусила губу, отвела взгляд.

— Не парься, — усмехнулся Альберт и, развернувшись, пошёл прочь. Он никогда не нуждался в чьей-то жалости. Сейчас не исключение.