По пятницам в Москве происходили митинги, на которых выступали члены ЦК РКП(б), народные комиссары и другие ответственные работники. Самым желанным оратором на митингах был Владимир Ильич Ленин. Но в пятницу, 30 августа 1918 года Московский Комитет РКП(б) решил попросить Ленина временно не выступать на широких беспартийных собраниях: правые эсеры усилили террористическую деятельность, утром этого дня они убили в Петрограде председателя губчека Урицкого... Когда Владимиру Ильичу передали по телефону решение МК, он рассердился:

— Что? Вы хотите меня в коробочку спрятать?!

Ленина пытался уговорить секретарь Московского Комитета Загорский, но Владимир Ильич ответил, что отказаться от выступления не может, во-первых, потому, что обещал рабочим, а во-вторых, сейчас такое время, когда прямо необходимо выступать на рабочих собраниях.

От поездки на митинги Владимира Ильича отговаривали и дома. По словам М. И. Ульяновой, Владимир Ильич отшучивался, не обещал ничего определенного: там посмотрю, как выйдет. Но около пяти часов Владимир Ильич зашел домой уже в пальто — квартира находилась рядом с кабинетом — и сказал сестре, что все же поедет.

Как обычно, Ленин отправился один. Я. Х. Петерс пишет, что Владимира Ильича чрезвычайно трудно было охранять, он никак не соглашался брать с собой провожатых, удирал от них — умел выйти незамеченным, сесть и уехать. «Почему Владимир Ильич рисковал? — спрашивает Петерс и отвечает, — по-моему, потому, что он не мог жить без общения с широкими массами, без того, чтобы не видеть и не слышать, что происходит среди широких масс, чем они дышат, чем живут, — и только это обстоятельство заставляло его разрывать всякие ограды охраны».

Сначала шофер С. К. Гиль отвез Владимира Ильича в Басманный район, в здание Хлебной биржи, где был назначен массовый митинг. Еще днем райком партии поручил своему члену Ф. Шаблонскому охранять Ленина на этом собрании, а потом проводить на другой митинг, в Замоскворечье. На Хлебной бирже митинг прошел благополучно, Шаблонский хотел поехать в Замоскворечье с Владимиром Ильичем, но он этого не пожелал:

— Не беспокойтесь, мы хорошо знаем дорогу.

С. К. Гиль повез Владимира Ильича на завод Михельсона. Машина въехала во двор. Никто Ленина не встретил, он вышел из машины и один быстро прошел в гранатный корпус, а Гиль развернул машину к воротам.

Шло время, в Кремле с нетерпением ждали возвращения Владимира Ильича. Наркомы собрались на заседание Совета Народных Комиссаров и удивлялись, что Ленина так долго нет. Обычно он являлся на заседание минута в минуту. Мария Ильинична, которую все это время не покидала тревога, не отходила от окна. Наконец, показалась знакомая машина. Но что это? Гиль соскакивает и открывает дверцу. Этого никогда раньше не бывало. Ильича выводят из автомобиля какие-то незнакомые люди. Он без пальто и без пиджака, идет, опираясь на товарищей.

Шофер Гиль наспех рассказал, что произошло. Владимир Ильич был ранен, когда после окончания митинга садился в машину, чтобы ехать в Кремль. Стреляла какая-то женщина. Когда он, Гиль, хотел ее задержать, она швырнула ему под ноги браунинг и побежала. За ней погнались рабочие, наверное, ее поймали...

Стрелявшая была задержана недалеко от места преступления и доставлена в районный военный комиссариат. Оттуда позвонили в ВЧК Петерсу. В комиссариат немедленно выехала группа чекистов во главе с А. Беленьким. Туда же отправился председатель Московского революционного трибунала А. Дьяконов. К их приезду террористку уже успели обыскать — обыск производили Зинаида Легенькая и другие красноармейки. В ее сумке и в карманах они обнаружили записную книжку с вырванными страницами, железнодорожный билет до станции Томилино, членскую карточку профсоюза конторских служащих железных дорог, папиросы, иголки, булавки, шпильки и другую мелочь, а также деньги.

Когда обыск закончился, в комнату вошли Беленький, Дьяконов, сотрудники районной ЧК Степной, Оссовский и другие. Они произвели «летучий» допрос. Задержанная назвалась Фаней Каплан. На вопрос: «Кто вам поручил стрелять в товарища Ленина?», ответила: «Вам ничего не скажу».

Каплан посадили в машину и под охраной отвезли на Лубянку. Вскоре туда прибыли Я. М. Свердлов, секретарь ВЦИК В. А. Аванесов, народный комиссар юстиции Д. И. Курский, член коллегии этого же комиссариата М. Ю. Козловский. «Кругом было страшное возмущение», — пишет Я. Х. Петерс. Началось дознание.

Поздно вечером Яков Михайлович Свердлов позвонил в «Националь» Кингисеппу. При первых словах Свердлова Кингисепп побледнел, трубка дрогнула в его руке. Яков Михайлович предложил ему немедленно включиться в следствие, которое уже начато Президиумом ВЧК.

От «Националя» до Лубянки считанные минуты хода, но Кингисеппу они казались бесконечными. Светились в этот поздний час все окна многоэтажного здания ВЧК. У подъезда стояло много машин. На лестнице и в коридоре Кингисеппу встретились куда-то спешившие чекисты.

Кингисепп вошел в комнату, где происходил допрос. У стены сидела смуглая, черноволосая женщина лет тридцати, одетая в клетчатую кофту и темную юбку. Это была Каплан. На вопросы отвечала она отрывисто, бессвязно, производя впечатление нервно-возбужденного, почти истеричного человека. О себе сообщала крайне неохотно.

— Я Фанни Ефимовна Каплан, под этим именем я сидела в Акатуе. Это имя я ношу с 1906 года... Назвать свою настоящую фамилию отказываюсь... В шестом году была арестована как анархистка... Теперь к анархистам себя не причисляю... Считаю себя социалисткой...

Еще удалось узнать, что в Акатуе она сидела вместе с Марией Спиридоновой и под ее влиянием стала эсеркой. После Февральской революции была освобождена, в апреле 1917 года прибыла в Москву, отсюда поехала в Крым. На вопрос об отношении к Октябрьской революции ответила:

— Этой революцией я была недовольна, встретила ее отрицательно, я стояла за Учредительное собрание и сейчас за него стою...

Далее заявила, что всецело принимает контрреволюционное самарское «правительство» и стоит за союз с державами Антанты. Только на повторном допросе она открыла свою настоящую фамилию — Ройд.

На все вопросы, касавшиеся террористического акта, Каплан либо отказывалась отвечать, либо отвечала кратко, односложно.

— В Ленина я стреляла по собственному убеждению... Решение стрелять в Ленина у меня созрело давно... Кто мне дал револьвер, не скажу... Сколько раз я выстрелила, не помню... Из какого револьвера я стреляла, не скажу, не хочу говорить подробности... Никакого железнодорожного билета у меня не было... Откуда у меня деньги, не скажу.

Эсерка упорно отказывалась назвать своих сообщников:

— Я не слыхала ничего про организацию террористов, связанную с Савинковым... Говорить об этом не хочу. Есть ли у меня знакомые, арестованные Чрезвычайной комиссией, не знаю...

Ночью чекисты произвели аресты среди правых эсеров, отбывавших с Каплан каторгу и встречавшихся с ней до последнего времени. Ими занялся Кингисепп. Процедура предварительного следствия требовала опознания террористки лицами, знавшими ее. Среди арестованных была эсерка Анна Пигит, заявившая на допросе, что отбывала каторгу вместе с Каплан, позже виделась с ней в Москве. Кингисепп провел Анну Пигит в комнату, где сидела террористка, а потом записал в протокол ее показания:

«Я заявляю, что предъявленная мне содержащаяся под стражей во Всероссийской Чрезвычайной комиссии женщина, называющая себя Фанни Каплан, есть действительно Фанни Каплан...».

Затем Кингисепп допросил подругу Каплан — Веру Михайловну Тарасову. Она сообщила, что в апреле 1918 года, или около этого времени, встретила Каплан в Москве, в трамвае. Значит, террористка приехала из Крыма в Москву весной, и к этому моменту можно отнести начало подготовки ею покушения на жизнь В. И. Ленина. От эсерки Фанни Николаевны Радзиловской Кингисепп узнал, что Каплан много разъезжала по Москве, объясняя это тем, что ищет работу. Эти поездки, несомненно, были связаны с подготовкой террористического акта.

Никаких улик, что Пигит, Тарасова, Радзиловская и другие арестованные эсеры являются сообщниками Каплан, не было, и Кингисепп пришел к выводу, что «нет ни малейших намеков на их причастность к покушению на убийство товарища Ленина. Интересами следствия их дальнейшее задержание под стражей отнюдь ничем не диктуется». Они были выпущены.

В течение суток были опрошены десятки очевидцев покушения на Ленина. Протоколы с их показаниями поступили к Виктору Кингисеппу, в руки которого теперь перешло все следствие по делу Каплан. Это были бесхитростные, проникнутые горем и возмущением рассказы рабочих, красных командиров и других людей, на чьих глазах был ранен Ильич.

Из показаний рабочего Ефима Ефимовича Мамонова: — Когда товарищ Ленин после митинга вышел из гранатного цеха, я последовал за ним. Во дворе я находился неподалеку от него. Владимир Ильич направлялся к автомобилю, по дороге с Лениным поравнялась женщина (она старалась его догнать). Она спросила товарища Ленина: почему милиционеры отбирают сейчас в поездах муку, несмотря на изданный декрет. «Этого не может быть», — ответил товарищ Ленин и уже взялся за ручку автомобиля. В это время из ворот навстречу товарищу Ленину подходила женщина (довольно спокойно). В руке она держала чемодан. Приблизившись на расстояние приблизительно трех шагов от товарища Ленина, она начала в него стрелять. Три раза ей удалось выстрелить. В этот момент подбежал шофер автомобиля, на который садился товарищ Ленин, и выбил из ее рук револьвер.[8] Она тогда бросилась бежать. Я только успел заметить, что товарищ Ленин упал, а затем я бросился вместе с некоторыми другими за стрелявшей женщиной...

Из показаний милиционера Александра Александровича Сухотина: — Шагах в четырех от товарища Ленина на земле лежала женщина на вид лет сорока, та, что задавала ему вопросы о муке. Она кричала: «Я ранена, я ранена!», а из толпы кричали: «Она убийца!». Я бросился к этой женщине вместе с тов. Калабуркиным, мы подняли ее и отвели в Павловскую больницу...

Из показаний красного командира Ивана Васильевича Полуторного: — Я подбежал подымать товарища Ленина. Около него уже была женщина в коричневом костюме и держала его руку.[9] Шофер разгонял толпу. Я помогал сажать Ленина в автомобиль.[10] Женщина села с нами, сказала, что она фельдшерица, советовала заехать в частную лечебницу или в аптеку; когда проезжали по Полянке, она предложила заехать в Иверскую общину. Шофер, однако, отказался ехать туда и повез в Кремль. Мы въехали во двор здания Судебных установлений; я взял под руку товарища Ленина, чтобы вести его, под другую руку взял другой товарищ, а шофер указывал нам путь. Мы по черной лестнице поднялись на квартиру товарища Ленина, а женщина, по-видимому, осталась во дворе, я потерял ее из виду...

Из показаний рабочего Игнатия Александровича Александрова: — Стрелявшая уже успела убежать. Я бросился за ней еще с некоторыми товарищами. Через некоторое время мы ее заметили уже идущей спокойно. Она даже остановилась и начала собирать какие-то бумаги с земли. Тут мы ее задержали. Здесь же она и созналась в том, что произвела выстрелы...

Из показаний рабочего Василия Ефимовича Сыромолотова: — Мы сейчас же сделали цепь из рабочих и окружили стрелявшую... вырвали ее из толпы народа, которая хотела устроить над ней самосуд, и повели ее в комиссариат...

Следствию надлежало установить точную картину того, что произошло вечером 30 августа 1918 года на заводе Михельсона. А в показаниях очевидцев были противоречия. Так, Е. Е. Мамонов утверждал, что террористка вошла через ворота, когда Владимир Ильич уже покинул цех и направлялся по двору к автомобилю. А рабочий Семен Иванович Титов сообщал на допросе, что террористка пришла на завод минут через пять после приезда Ленина, он, Титов, видел ее на митинге, она стояла рядом с ним и минут десять «очень строго следила за товарищем Лениным». В это время к ней будто бы подошла другая женщина и сказала тихо: «Ну, неудача».

Как же все происходило на самом деле? Это было очень важно знать, чтобы установить, явилась ли Каплан на завод Михельсона одна, или с кем-нибудь из своих сообщников, пришла она до начала митинга, или когда уже выступал Ленин; если верно второе, значит, Каплан кто-то вызвал на завод, а раз так, то есть основание считать, что Каплан действовала не в одиночку, как она это утверждает, а в составе группы террористов.

Многие из очевидцев показали, что к Владимиру Ильичу, когда он направлялся к автомобилю, подошла не одна, а две женщины. А С. К. Гиль вначале утверждал, что даже три. Первый раз он увидел их, когда Ленин был еще в помещении цеха, они подошли к нему, Гилю, и спросили, кого он привез. Гиль ответил, что не знает. Одна из них, блондинка, сказала, смеясь: «Узнаем». А по окончании митинга эта блондинка шла около Ленина и спрашивала про муку.

Другой свидетель, часовой мастер Павел Степанович Груздев заявил, что на митинге около него «стояли две дамы, которые впоследствии подошли к товарищу Ленину и стали говорить с ним, дамы эти очень волновались, а затем вышли на улицу, к автомобилю». Во дворе, по словам Груздева, ожидала «третья дама», которая стреляла в Ленина. Напрашивалось подозрение, что две женщины действовали в сговоре с третьей. Это обстоятельство требовало тщательного расследования.

Очевидцы по-разному рассказывали, где стояла Каплан в момент выстрелов, с какой стороны шла около Ленина женщина, спрашивавшая про муку. Почему Владимир Ильич вышел на заводской двор один или почти один, если за ним шла толпа народа? Куда подевался браунинг, из которого стреляла Каплан? Эти и другие вопросы предстояло выяснить, уточнить и решить Кингисеппу.