Особая следственная комиссия работала в Кремле, на третьем этаже здания судебных установлений, где находился и Совет Народных Комиссаров. Ей была отведена большая комната недалеко от кабинета В. И. Ленина.

Когда Кингисепп вошел, Стучка, плотный, несколько грузный человек с полуседой шевелюрой и пушистыми усами, читал бумаги, лежавшие перед ним на длинном столе. Шейнкман, молодой красивый брюнет, осматривал вещественные доказательства. Их было много: черный портфель, браунинг, пустая обойма, несколько пустых гильз, шарообразная бомба с разорванным капсюлем, еще одна, совершенно целая, тут же были мягкая шляпа и панама...

— Все это обнаружено в гостиной посольства, где был убит Мирбах, — пояснил Шейнкман. — Вот как выглядела гостиная после взрыва бомбы...

Шейнкман протянул Кингисеппу фотографию. В просторной комнате все разворочено. Пол завален обломками штукатурки и лепных украшений, в полу перед дверью — дыра, рядом — лужа крови. Портьеры с дверей и окон сорваны, стекла в окнах выбиты, книжные шкафы превращены в груду щепок.

— Бомба брошена для вящего эффекта, — Шейнкман иронически усмехнулся. — Мирбах уже был убит выстрелом из браунинга. Вот заключение доктора Бернгарда Келлера: смерть последовала от револьверной пули, вошедшей в голову за правым ухом...

Стучка пригласил Кингисеппа ознакомиться с просмотренными им бумагами. Здесь были донесения сотрудников военного контроля, наблюдавших изо дня в день за особняком германского посольства, протоколы допросов свидетелей, документы, присланные чекистами.

Читая их, Кингисепп ясно представил себе бурное, затянувшееся до глубокой ночи заседание 5‑го Всероссийского съезда Советов. Это было в Большом театре менее трех суток назад.

Мирбах сидел в дипломатической ложе, положив белые, холеные руки на красный бархат барьера, прямой, надменный и внешне бесстрастный. Кингисеппу запомнились его лысый череп, маленькие глаза стального цвета — один из них становился огромным, когда Мирбах привычным движением вставлял в него стеклышко монокля, нафабренные усы, подкрученные «а‑ля Вильгельм», черный фрак, белоснежная манишка...

А в зале, битком набитом делегатами и гостями, бушевали страсти. Левые эсеры, повскакав с мест и яростно потрясая кулаками в сторону дипломатической ложи, оглашали театр воплями: «Долой Мирбаха!», «Долой Брест!». С безумным упорством добивались они разрыва Брестского мирного договора и возобновления войны с Германией. Когда съезд отверг их авантюрный курс, левые эсеры с угрозами покинули зал. А через двенадцать часов они убили Мирбаха и начали мятеж.

Как все это происходило? Кингисепп перелистал протоколы показаний очевидцев убийства. Показания дали служитель Вильгельм Кемпке, адъютант военного атташе лейтенант Леонгард Мюллер, первый секретарь посольства доктор Рицлер, камердинер Мирбаха Герман Прибеж, посетитель Никандр Низов, ожидавший в вестибюле. Постепенно восстанавливалась картина покушения.

6 июля 1918 года в третьем часу дня к особняку германского посольства в Денежном переулке подкатил большой открытый «Паккард». Из него вышли двое и, приказав шоферу ждать, направились к особняку. В автомобиле, кроме шофера, остался матрос. Положив руку на кольт, он напряженным взглядом следил за тем, как его спутники позвонили у двери; им открыл служитель посольства и, о чем-то спросив, впустил в вестибюль.

Здесь один из прибывших — лохматый, в визитке, с толстым портфелем в руках, это был Яков Блюмкин, сказал служителю Вильгельму Кемпке:

— Мы представители русского правительства и хотим видеть графа Мирбаха по очень важному делу... Мы пришли от Чрезвычайной комиссии.

Блюмкин подал Кемпке удостоверение и тот пошел докладывать.

К посетителям вышли первый секретарь посольства Рицлер и знавший русский язык адъютант военного атташе лейтенант Мюллер и пригласили их в гостиную. Когда все уселись за овальным столом, Блюмкин вновь сказал, что желает поговорить с графом по личному делу. Рицлер ответил, что он уполномочен графом и на подобные переговоры, но Блюмкин настаивал на личной встрече с послом. Рицлер отправился к послу; через несколько минут в сопровождении Рицлера в гостиную вошел Мирбах. Немецкие дипломаты расположились по одну сторону стола, Блюмкин сел напротив, а его спутник — Николай Андреев — сел поодаль, у дверей в соседнюю комнату.

Блюмкин развернул на столе папку и предъявил послу бумаги, касающиеся некоего Роберта Мирбаха, австрийского военнопленного, изобличенного в шпионаже. Посол не проявил к бумагам никакого интереса, заявив, что он ничего общего с этим Мирбахом не имеет, его не знает и вникать в это дело не собирается. Тогда Блюмкин сказал, что дело Роберта Мирбаха через день поступит на рассмотрение трибунала. Однако и после этих слов посол заявил, что к Роберту Мирбаху никакого отношения не имеет.[2]

Андреев сказал Блюмкину:

— По-видимому, послу угодно будет узнать меры, которые могут быть против него приняты?

Это был сигнал. Блюмкин вскочил, выхватил из портфеля револьвер, выстрелил в Мирбаха, но промахнулся. Посол побежал в соседнюю комнату, отделенную от гостиной портьерой. В этот момент пуля попала ему в затылок. Блюмкин продолжал стрелять в Рицлера и Мюллера, однако не попал. Тут раздался оглушительный взрыв, посыпались куски отбитой штукатурки, комната наполнилась дымом.

Андреев, а за ним Блюмкин, выпрыгнули в проем выбитого взрывом окна, перелезли через железную ограду, при этом Блюмкин был ранен в ногу выстрелом из особняка, бросились в автомобиль, который тотчас рванулся с места, и скрылись.[3]

Когда Кингисепп кончил читать бумаги, Стучка сообщил, что Совет Народных Комиссаров придает исключительное значение установлению всех обстоятельств убийства Мирбаха. Дело в том, что германское посольство возлагает вину за гибель графа на «официальные советские круги», которые якобы знали о готовящемся покушении, но не помешали террористам, более того, помогли им.

Стучка ознакомил других членов Особой Следственной комиссии с фактами, на которых спекулируют германские дипломаты.

В середине июня чиновники посольства сообщили ВЧК о готовящемся покушении на них. Кто осведомил их об этом, они не сказали. Чекисты проверили сведения, они не подтвердились. Через некоторое время немецкие дипломаты снова получили сигналы, что их собираются убить, и с этой целью даже составлен заговор. И на этот раз, как установила ВЧК, сведения не имели под собой никакой почвы.

Тогда Дзержинский встретился с первым секретарем посольства Рицлером и лейтенантом Мюллером и потребовал сказать, кто их осведомители. Он, Дзержинский, уверен, что германское посольство стало жертвой шантажа. После долгих колебаний немцы назвали некоего В. И. Гинче, работника кинематографа. Из разговора с Гинче Дзержинский вынес убеждение, что тот не располагает никакими конкретными фактами о подготовке покушения на немецких дипломатов. Ретивость же его объяснялась тем, что немцы платили ему за каждое «сообщение».

Дней за десять до убийства Мирбаха тот же Гинче «предупредил» немецких дипломатов, что покушение на посла можно ожидать между 5 и 9 июля. И опять не мог привести никаких доказательств. Арестованный после убийства Мирбаха, Гинче показал, что это была его догадка, не больше, и ее он преподнес как «секретную информацию».

— Особенно немецкие дипломаты спекулируют на удостоверении, оставленном впопыхах убийцами на овальном мраморном столике в гостиной, — продолжал Стучка. — Немцы передали бумагу нам...

Это удостоверение, напечатанное на бланке Президиума ВЧК, имело гриф секретного отдела, большую печать ВЧК, а главное — подписи Дзержинского и секретаря Президиума ВЧК Ксенофонтова. Удостоверение гласило: «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия уполномочивает ее члена Якова Блюмкина и представителя революционного трибунала Николая Андреева войти в переговоры с Господином Германским послом в Российской Республике по поводу дела, имеющего непосредственное отношение к Господину послу».

Когда Дзержинскому, приехавшему в посольство, предъявили это удостоверение, он сразу обнаружил подлог, заявив, что удостоверение фальшивое, а подписи руководителей ВЧК скопированы, и довольно ловко.

Стучка, надев очки, долго рассматривал подписи, а потом сказал:

— Мы с фактами в руках докажем полную непричастность советских властей к покушению, более того, докажем вздорность, невероятность самой мысли об этом... Опубликуем показания Гинче, пусть все видят, как он дурачил чиновников посольства, выуживая у них деньги. Со своим Гинче они здорово сядут в лужу... Что касается Блюмкина, так это левые эсеры рекомендовали его в ВЧК, советские власти никакого дела с ним не имели... Наконец, о фальшивке! Незамедлительно произведем экспертизу и придадим огласке заключение...

Стучка продиктовал машинистке письмо Ф. Э. Дзержинскому, прося его «изобразить несколько раз свою подпись» на предмет сличения ее с той, что стоит на удостоверении. Аналогичная просьба была направлена и Ксенофонтову.

На следующий день в Особую Следственную комиссию поступил листок бумаги, на котором Дзержинский расписался несколько раз красными и черными чернилами. Подлинность подписей заверил Я. Х. Петерс, заместитель председателя ВЧК.

В Кремль был приглашен известный московский графолог — эксперт С. И. Фролов. В комиссии ему вручили относящиеся к делу бумаги и предложили дать заключение о подлинности подписей Дзержинского и Ксенофонтова на удостоверении. Эксперт, вооружившись сильной лупой и остро отточенными карандашами, склонился над столом. Через час-полтора он вручил Кингисеппу заключение, написанное крупным старческим почерком:

«При некотором внешне-общем сходстве, присущая Ф. Дзержинскому плавность стиля в удостоверений не наблюдается [далее следует сопоставление отдельных букв и соединительных линий]. Принимая во внимание сказанное, я полагал бы, что подпись на удостоверении от 5 июля за № 1428 не сделана Дзержинским».

Такой же вывод графолог сделал и в отношении «подписи» Ксенофонтова.

Итак, экспертиза подтвердила подлог.[4]

Особая Следственная комиссия и ВЧК собрали сведения о Блюмкине и Андрееве.

В ВЧК Блюмкина направил ЦК левых эсеров в мае 1918 года. Тут его быстро раскусили и серьезных поручений не давали. Единственное дело, которое он вел, было пресловутое «дело» Роберта Мирбаха. За несколько дней до покушения на посла Дзержинский получил сигналы о Блюмкине: ведет себя как провокатор и авантюрист, дискредитирует ВЧК. Так, Блюмкин бахвалился в кругу собутыльников: «Жизнь людей в моих руках, подпишу бумагу — через два часа нет человеческой жизни». Блюмкина собирались отстранить от работы в ВЧК и отдать под суд.

Николая Андреева в ВЧК устроил Блюмкин, это был такой же авантюрист. Состоял он здесь короткое время, так как ЦК левых эсеров возложил на него тайную перевозку оружия для нужд партии. В Революционном трибунале Андреев вообще не состоял.

Тело Мирбаха в цинковом гробу было отправлено в Берлин. Там его похоронили в семейном склепе. Но имя Мирбаха по-прежнему не сходило со страниц немецких газет. Военная партия требовала «эффективных мер» против России, иначе «дух Мирбаха не найдет успокоения». Из торгово-промышленных кругов Германии, заинтересованных в развитии экономических отношений с Советской Россией, раздавались призывы к умеренности. Кто возьмет верх, было еще неясно.