Адреналин, который я раньше чувствовала перед сложной операцией, теперь щекотал нервы перед куда более простой, но оттого не менее важной процедурой.

— Бабушка, — подошла я к ней и осторожно коснулась ее плеча, заставляя оторваться от работы. — Дай я тебя посмотрю. Уши.

Она смотрела на меня с немым вопросом, но доверчиво наклонила голову. Ее доверие, завоеванное за пару дней чистоты и горячей еды, было самым ценным, что у меня было здесь.

Я подвела ее к окну, к свету. Руки, пальцы Анны, не дрожали. Они помнили точность хирурга Марии. Я аккуратно оттянула ее ушную раковину...

И обомлела.

Даже при скудном свете было видно, что слуховой проход практически полностью забит плотной, темно-коричневой массой. Серная пробка. Огромная, застарелая, каменистой плотности. Такие я видела лишь у самых запущенных пациентов, десятилетиями не бывавших у врача.

Вот оно. Причина ее глухоты. Не нервы, не возрастная деградация. Просто... пробка. Мелочь, ерунда по меркам моего мира. Здесь же – приговор к тишине и изоляции.

Внутри все сжалось от гнева. Гнева на эту несправедливую, жестокую жизнь, которая отняла у старухи слух из-за такой ерунды. Но следом за гневом пришла ликующая, почти злая радость. Это я могла исправить. Прямо сейчас.

— Ничего, бабушка, сейчас все будет хорошо, — прошептала я, больше для себя.

Достала глиняный кувшин с теплой кипяченой водой: нагрела его у очага заранее. Но пробка была слишком твердой для простого промывания. Нужно было размягчить.

Я вспомнила связки сушеных трав, висевшие под потолком. Среди них была ромашка. Ее противовоспалительные свойства не зависели от века. Осторожно растолкла сухие цветки в ступке до состояния мелкого порошка, пахнущего летом. В маленьком котелке на краю очага уже подогревался кусочек жира, скорее всего гусиного. Смешав ароматную пыль с теплой, я получила нужное снадобье, пахнущее лекарством и надеждой.

— Сейчас будет тепленько, не бойся, — сказала я, закапывая теплую масляную смесь ей в ухо с помощью самодельной пипетки из пустотелого стебля.

Заткнула слуховой проход чистым клочком шерсти. Теперь нужно было ждать.

Примерно час ожидания показался вечностью. Я ходила по хижине, что-то переставляя, протирая. Проверила инструменты: самую тонкую иглу и шило я извлекла из кипятка, теперь они лежали на чистой тряпице.

Наконец пришло время. Попросила Марту наклонить голову, подставила под ухо миску.

— Дыши глубже, бабушка.

Ее глаза были полны странного спокойствия и веры.

Сначала попробовала промыть и… безуспешно. Тогда взяла иглу. Осторожно, под контролем зрения, подцепила край размягченной массы. Пробка нехотя поддалась. Еще немного... И вот, с громким чмокающим звуком, огромная пробка вывалилась в миску.

Марта вздрогнула.

— ОЙ!

То же самое – со вторым ухом. Там пробка оказалась меньше, и после непродолжительного промывания теплой водой она вышла целиком.

Когда все было кончено, я вытерла ей уши чистой тряпицей и отступила на шаг...

Она сидела неподвижно, ее глаза были широко раскрыты. Она смотрела на меня, но взгляд ее был обращен внутрь, прислушиваясь к миру, который вернулся к ней после долгих лет молчания.

— Бабушка? — тихо позвала я.

Она медленно повернула голову. Не на крик. На тихий, почти шепот голос. Ее губы дрогнули. Во взгляде, выцветшем от возраста, вспыхнула новая жизнь, изумление, шок.

— Аннушка... — ее голос прозвучал тихо, хрипло, но это был уже не оглушительный рев, а нормальная человеческая речь. Она слышала себя. — Я.. я слышу. Как ты тихо говоришь...

Она подняла дрожащую руку и коснулась моего лица. По ее щеке медленно поползла слеза.

— Дитятко мое... Что же ты сделала... Это же... чудо.

Я сжала ее руку в своей, и комок подкатил к моему горлу. Это не было чудом. Это была наука. Простая, прикладная, победоносная. Но в ее глазах это было именно чудо. И, возможно, для этого мира так оно и было.

— Ничего, бабушка, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Все только начинается.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни страха, ни непонимания. Была лишь безграничная, немая благодарность. И я поняла, что только что выиграла свою первую настоящую битву. Не с грязью, а с болезнью. И обрела не просто пациентку, а самого верного союзника.

За стенами хижины начинало смеркаться. Но внутри было светло. Теперь я знала – мое оружие здесь работает. Я смотрела на затухающие угли очага и чувствовала, как внутри закипает новая решимость.

Теперь у меня было не просто знание. Был инструмент. Была доказанная сила. И было тихое, железное желание однажды посмотреть в глаза тем, чей экипаж стал причиной моего второго рождения. Не как жертва. Не как просительница. А как целительница. Та, в ком они так отчаянно нуждались, даже не подозревая об этом.