Пасмурное декабрьское утро не помешало нашему привычному ритуалу: завтраку в столовой, наполненному той самой непринужденностью, которой я не могла нарадоваться.

Артур с важным видом рассказывал о планах на урок с гувернером, а Эдмунд, отодвинув пустую тарелку, просматривал утренние донесения управляющего. На нем был простой, но безупречно сидящий по его фигуре дублет из темно-зеленого сукна, напоминающий укороченный камзол без воротника. Сквозь расстегнутый верх был виден белоснежный край рубашки. В этой будничной, но подчеркнуто мужской элегантности он выглядел особенно притягательно.

Я уже собиралась подняться, чтобы проверить, все ли готово у Артура к занятиям, когда дверь приоткрылась, и на пороге возникла Ильза. Она замерла в почтительном поклоне, дожидаясь разрешения войти.

— Войдите, Ильза, — кивнул Эдмунд, не отрывая глаз от бумаг.

— Миссис Анна, прошу прощения за беспокойство, — тихо, но четко произнесла она. — Подвезли те стеллажи для сушеных трав, что вы ждали. Мастер-плотник просил уточнений по размещению.

Предвкушение, острое и живое, тут же вытеснило утреннюю расслабленность. Сегодня мы с Эдмундом должны были окончательно обустроить кабинет.

— Спасибо, Ильза. Я сейчас подойду.

Проводив Артура в библиотеку к гувернеру и лично убедившись, что мальчик, сияющий и здоровый, с головой ушел в изучение карты звездного неба, я поднялась в свои покои. Декабрьский мороз крепко сжимал поместье в ледяную хватку, и для визита в еще не протопленную должным образом лечебницу следовало одеться соответственно.

Я накинула теплое бархатное манто, подбитое соболем, недавний подарок Эдмунда, роскошный и невероятно греющий. Руки спрятала в муфту из того же бархата.

Мой муж, ожидавший меня в холле, был уже в своем теплом плаще, его лицо освещала та самая редкая улыбка, которую он щедро дарил лишь мне и Артуру.

— Готова к инспекции, леди Калдвелл? — он предложил руку.

— Как никогда, — улыбнулась я в ответ, и мы шагнули навстречу хрустящему под ногами снегу и новому дню нашей общей, такой невероятной жизни.

Воздух был морозным, колким, снег хрустел под сапогами, словно сахар. Дорога к старой сторожке, моей будущей лечебнице, уже была протоптана.

Эдмунд шел рядом, его рука в крепкой кожаной перчатке лежала на моей. Он молчал, но я чувствовала его сосредоточенность, ту самую деловую хватку, которая превращала его из аристократа в эффективного управленца.

— Ну что, доктор Калдвелл, — сказал он, наконец, останавливаясь перед крыльцом. В его голосе звучала легкая, почти мальчишеская усмешка. — Готовы принять владение?

Дверь была уже не та, что в первый раз. Старую, дубовую и скрипучую, заменили на новую, тоже дубовую, но плотно подогнанную, с прочным железным замком. Эдмунд толкнул ее, и мы вошли внутрь.

Тот запах затхлости и пыли исчез. Теперь пахло свежей сосновой древесиной, известкой и едва уловимым дымком от новых, только что сложенных печей. Пустое пространство преобразилось. Стены были выбелены до ослепительной белизны. В большой комнате, предназначенной для приема, стояли простые, но прочные столы и скамьи, а вдоль стен тянулись полки, пока еще пустующие.

— Посмотри сюда, — Эдмунд повел меня в соседнее помещение.

Он распахнул дверь в самую светлую комнату, с огромным окном, выходящим в лес. Посередине стоял стол, сбитый из толстых досок, его поверхность была тщательно отшлифована и выскоблена до бледного, почти медицинского блеска.

— Операционная, — выдохнула я, подходя и проводя ладонью по гладкому дереву. Холодная, безупречная поверхность. Именно такая, какая и нужна.

— По твоим чертежам, — кивнул Эдмунд. — Все полки закруглены, чтобы пыль не скапливалась. И вот здесь, — он указал на нишу в стене, где стоял небольшой очаг с кронштейном для подвешивания котла, — будет твоя стерилизационная.

От этих слов, произнесенных его уверенным баритоном, у меня на мгновение перехватило дыхание. Он сказал «стерилизационная». Не «комната для кипячения белья» и не «место у очага», а именно так, как называла ее я, забываясь в азарте наших совместных планов. Это маленькое, заимствованное слово прозвучало как самое настоящее признание: не только в моем искусстве, но и в моей странной, непонятной ему науке.

Я подошла к нише, где уже был сложен небольшой, но эффективный очаг, и провела рукой по прохладному камню. Здесь будет сердце моей обороны. Не против людей, а против невидимого врага, которого в этом мире не знал никто, кроме меня.

«Они не поймут, — пронеслось в голове. — Для них это будут такие же заклинания, как шептания Оливера над пиявками».

— Эдмунд, — начала я, глядя на языки будущего пламени в нерастопленной печи. — Ты видел, как я мою руки перед осмотром? Кипячу инструменты? Глажу простыни раскаленным утюгом?

Он кивнул, его взгляд был спокоен и внимателен.

— Для Мастера Оливера, для пастора Лоренца – это блажь. Бессмысленный ритуал. Они думают, что болезнь – это кара Господня. Они не видят настоящего врага.

Я обернулась к нему, желая донести самую суть, ту пропасть, что разделяла мое знание и их невежество.