Решение пришло не как озарение, а как тихое, неотвратимое чувство полного согласия. Не только разума, но и всего существа. Анализ «за» и «против» был давно окончен: безопасность, возможности, будущее моего дела, уважение и та глубокая привязанность, что незаметно переросла в нечто большее. Глядя на Эдмунда, когда он с азартом в глазах обрисовывал планы переустройства сторожки, я поняла: да. Это мой путь. Это мой человек.

Мое «да» он принял с той же собранностью и глубиной, с какой делал все важное в жизни. Не было бурных восторгов, но его глаза вспыхнули таким ярким, сокрушительным светом, что у меня перехватило дыхание. Он поднес мою руку к губам и крепко поцеловал, его пальцы сжали мои с такой силой, будто боялись отпустить.

— Анна, — прошептал он, и в его голосе, обычно таком твердом, впервые прозвучала беззащитная, почти юношеская нежность. — Моя Анна.

Но прежде чем мы смогли погрузиться в планы по обустройству лечебницы, Эдмунд с деловой хваткой переключился на другую, не менее важную задачу.

— Теперь, мисс Анна, — объявил он как-то утром, окидывая мое простое лимонное платье критическим, но теплым взглядом, и в уголках его губ играла улыбка, — настал черед вашего гардероба. Вы – моя невеста и будущая леди Калдвелл. Вам предстоит бывать в городе, принимать гостей. Ваше одеяние должно говорить о вашем статусе. Не для чванства, — добавил он, видя мое мгновенное сопротивление, — а для защиты. В нашем мире, увы, часто встречают по одежке. И я не позволю никому смотреть на тебя свысока.

И вот настал день поездки. Мы отправились в город в том самом крытом экипаже, что когда-то привез меня в поместье, но на сей раз все было иначе. Мягкие бархатные сиденья казались еще уютнее, а замкнутое пространство, наполненное тихим стуком копыт и мерным покачиванием, создавало иллюзию полной оторванности от мира. Здесь, в этой катящейся комнатке, пахло кожей, дорогим табаком Эдмунда и едва уловимым ароматом лаванды от моих волос. Мы сидели рядом, его плечо тепло касалось моего.

Взяв мою руку, он начал рассказывать, его голос был ровным и спокойным, приглушенным стуком колес.

— Там, в городе, ты увидишь меня немного другим. Здесь, в поместье, я – лорд, наследник земли и титула. А там… — он слегка пожал мою ладонь, и его большой палец принялся медленно, почти машинально водить по нежной коже моего запястья с внутренней стороны. От этого простого, неосознанного жеста по телу разбежались мурашки. — Там я в первую очередь делец. Мой отец оставил мне не только титул, но и долги. Мне пришлось вникать во все самому: в севооборот, в породы скота, в цены на зерно. Теперь Калдвелл – это не просто имя в пыльных свитках, а знак качества на городском рынке. Наше зерно, наше мясо… это знают.

Я слушала, завороженная не столько словами, сколько этим легким, ритмичным движением его пальца, которое говорило о доверии и близости куда красноречивее любых признаний.

И когда экипаж, наконец, въехал в городскую сутолоку, я увидела эту перемену воочию. Гул толпы, крики разносчиков, густой дух жареной пищи, пыли и нечистот – все это обрушилось на нас. Эдмунд, которого, казалось, узнавал каждый второй встречный – купец, маклер, городской стражник, – менялся на глазах. Его осанка становилась еще прямее, взгляд – более острым и оценивающим. Его властность здесь была иной: не врожденной привилегией аристократа, а заслуженным авторитетом хозяина и поставщика, с чьим мнением считались.

Войдя в ателье портнихи миссис Хоукинс, я на мгновение задохнулась. Пахло дорогими тканями, воском и пылью. Сама миссис Хоукинс, женщина с лицом бухгалтера и пальцами фокусника, едва взглянув на меня и на Эдмунда, поняла все без слов.

— Для будущей леди Калдвелл? О, это честь! — ее глаза забегали по полкам, с которых слуги тут же начали снимать тяжелые рулоны шелка, бархата, тончайшего батиста.

Я сидела на стуле, словно парализованная, пока Эдмунд с серьезным видом полководца выбирал ткани. Он отвергал одни оттенки и одобрял другие с какой-то внутренней уверенностью.

— Этот глубокий синий... Да, он тебя облагородит. А этот оттенок слоновой кости для парадного платья. Бархат? Конечно, для зимнего выхода, — он перебирал отрезы, чьи названия и цена были для меня пустым звуком.

— Эдмунд, это целое состояние! — прошептала я ему, когда мадам отошла за очередным образцом. — Одного-двух платьев было бы достаточно! А ведь еще инструменты, мебель для лечебницы…

Он только рассмеялся, тихим, счастливым смехом, который, казалось, так не шел к его суровому лицу.

— Доверься мне, Анна. До тебя я и не подозревал, что состояние можно тратить с таким удовольствием. Теперь я наконец понимаю для чего. И твой кабинет будет оснащен не хуже, чем покои герцога. Это разные статьи расходов. И обе для меня одинаково важны.

Не дав мне возможности возразить, он мягко, но настойчиво подтолкнул меня к примерочной. Меня измеряли, обводили, прикладывали к плечам и талии куски мела. Я вертелась перед огромным зеркалом в примерочной, не узнавая себя в отблесках роскошных тканей. Это была не я – забитая «Убогая Анна», не перепачканная кровью целительница. В отражении виднелась женщина… леди. От этого зрелища кружилась голова.

На этом наши приключения не закончились. Мы посетили еще несколько салонов, выбирая обувь, перчатки, тончайшее нижнее белье, от которого кожа горела стыдом и странным восторгом. Эдмунд был неутомим.