Оглы его не торопил. Ну что ж, у Горохова появилось ещё некоторое время, чтобы поспать. И только к семи часам вечера они наконец поехали дальше. Перед этим они ещё раз поели, Андрей Николаевич долил топлива в бак и выпил воды, чтобы не останавливаться ночью. И когда машина отъехала от скальной гряды, он наконец достал одну из своих немногих сигарет.
Но не проехали они и часа, едва солнце коснулось горизонта, как Аяз его попросил:
— Останови машину.
Это были редкие слова от попутчика, и уполномоченный без лишних расспросов выполнил его просьбу. И Халип Адыль Аяз Оглы снова влез на бархан и снова стал таращиться куда-то… Сначала глядел на юг, потом на юго-восток. Так и стоял минута за минутой, не надевая очков. В принципе, солнце уже садилось, но Горохов без очков вылезать из машины не рискнул бы даже сейчас.
«Оглы, конечно, не дурак… нет, не дурак, но меня он всё равно считает тупым… В который уже раз демонстрирует мне эти танцы с бубнами, какой-то волшебный ритуал поиска в песках нужного места. Ну что это… К чему он таращится куда-то целых пять минут? Ничего он там разглядеть не может. Если было бы что разглядывать невооружённым глазом, увидел бы сразу. Что это всё? Глупая показуха или… Или он пытается меня запутать? Чтобы я без него второй раз не нашёл это место?».
Винтовка Аяза так и стоит прислонённая к панели, он не берёт её, когда выходит из машины, и Горохов, наклонившись, взяв её в руки быстро осматривает: оружие в ужасном состоянии; он вытаскивает магазин и уже по его весу определяет — магазин снаряжён не полностью. Уполномоченный бросает взгляд на стоящего на бархане проводника и начинает один за другим выдавливать патроны из коробки. Так и есть, оружие не снаряжено полностью, в магазине было всего одиннадцать патронов из двадцати. Он дёргает затвор, и из патронника вылетает ещё один патрон, а затвор…
На смазку село столько пыли, что силы возвратной пружины не хватит, чтобы вернуть затвор на место.
«Как он вообще стреляет из такого оружия? Как он охотится на варанов?».
Андрей Николаевич сваливает патроны в «подлокотник», что находится рядом с рычагом передач, чуть применив силу, возвращает затвор винтовки в нормальное положение, а саму винтовку снова ставит к панели точно так, как она стояла.
Когда Аяз вернулся в машину, он указал новое направление:
— Нам туда.
— Туда? — переспросил его уполномоченный. И в его вопросе был подтекст: ты серьёзно? Мы почти всю дорогу ехали либо на запад, либо на юго-запад, теперь же ты предлагаешь ехать на юго-восток.
— Да, туда, — подтвердил проводник с этой своей раздражающей невозмутимостью. Все эти подтексты, сарказмы и сомнения уполномоченного он полностью игнорировал.
«Вот почему он не взял Мишу, — стал догадываться Горохов. — Он не хочет, чтобы кто-то лишний знал, где находится место. Миша опытный охотник, скиталец по пескам, может запомнить дорогу, я тоже могу, вот он и меняет в который раз направление. Дурак. Не знает, видно, что я не хуже Шубу-Ухая ориентируюсь в песках, жаль, конечно, что ночью едем, днём я бы больше запоминал, но у меня на всякий случай, помимо хорошей памяти, есть ещё и секстант. Если я выберусь отсюда, то точные данные места я буду знать».
А пока Горохов молча ведёт машину и заодно думает, как начать с Халип Адыль Аяз Оглы новый разговор по душам.
Но время шло, грузовик не спеша пожирал километры, и уполномоченный отметил, что с момента их выезда, за ночь, день и ночь, со всеми остановками и сменами направлений, они прошли больше двухсот двадцати километров.
«Если бы шли по прямой, а не болтались из стороны в сторону… — Горохов прикидывает, — получилось бы километров сто шестьдесят. Наверное».
А через ещё через час, когда машина перевалила через «хвост» одного длинного бархана, фары грузовика высветили…
Три дарга торчали на крутом подветренном склоне бархана, один из них — иссушенный старик с седой шевелюрой, а двое других сидели на корточках, почти касаясь ягодицами песка. Те двое были либо молодые дарги, либо женщины, уполномоченный не рассмотрел; он сразу нажал на педаль тормоза и, как только машина остановилась, воткнул первую заднюю передачу, чтобы уйти обратно за бархан, но тут Аяз проявил неожиданную сноровку, он быстро заговорил:
— Нет… Не нужно.
«Не нужно?».
Горохов выжал сцепление и поставил рычаг на нейтралку. Он поглядел на Оглы, а потом взял винтовку.
— Нет, подожди, — Халип Адыль Аяз Оглы чуть наклонился и дотянулся до его руки. Вцепился в рукав. — Не нужно этого, они нам не опасны.
Но для Горохова эти уверения были не очень убедительны:
— В степи есть несколько правил, — сухо заметил он, тем не менее рукава из пальцев Оглы не вырывал. — Одно из них касается этих…
— Ты только патроны потратишь зря, — продолжал Аяз, — Они скоро умрут сами… Поехали дальше.
Это не в правилах уполномоченного; ну, Гупу он не стал убивать — ладно, она вроде как одомашненная, но этих-то отпускать было точно нельзя. Тем не менее он поставил винтовку на место. Так как это был хороший повод к разговору и так как он видел, что Аяз неравнодушен к даргам, он спрашивает:
— Оттуда ты знаешь, что они скоро умрут?
При этом Андрей Николаевич не торопится включать передачу и ехать дальше, машина так и стоит на месте, урча мотором и освещая щурящихся существ на бархане белым светом своих фар.
— Сильные уходят отсюда сразу, а это всё не получившиеся образцы. Ошибки. Они бродят тут везде и умирают, многие высыхают, как тот, которого ты нашёл у камней, других съедают… — и он повторяет слова, которые уже говорил: — Дальше их будет больше.
— Больше… — повторяет уполномоченный. Он думает, как продолжить беседу. — Значит, их тут кто-то делает?
Но Аяз так и не расположен к рассказам, он наконец убирает свою руку от Горохова и произносит почти просяще:
— Поехали, — и добавляет: — Ты всё увидишь сам.
— Ну хорошо, — Горохов нехотя соглашается, и грузовик наконец трогается с места.
И тут Халип Адыль Аяз Оглы его точно не обманул: в течение одного часа езды им встретились два одиноких дарга, один дарг-подросток и ещё одна самка дарга, и во всех случаях они просто сидели на скате барханов, не пытаясь спрятаться, щурились от света фар и как будто чего-то ждали. Безвольные, аморфные…
«Не бродят они по пескам в одиночку, — думал уполномоченный, вспоминая тех сильных, яростных и жизнелюбивых существ, с которыми ему до сих пор приходилось встречаться в пустыне. — Да, скорее всего это не жильцы».
Ещё не было четырёх часов утра, когда Халип Адыль Аяз Оглы снова просил его остановить машину. Признаться, Андрей Николаевич был этому рад. Во-первых, ему самому нужно было выйти из кабины и хоть чуть-чуть размять ноги, а во-вторых, он уже хотел есть. И тут, когда Оглы снова полез на четырёхметровый бархан, уполномоченный вдруг решил пойти с ним. Влез на самый верх и остановился у проводника за спиной.
И едва повернул голову в ту сторону, в которую смотрел Оглы, увидал короткий и тонкий, едва различимый, всполох.
«Что за чертовщина?!».
Он стал приглядываться, понимая, что это ему не почудилось.
«Сезон воды давно закончился, откуда тут молнии?».
Он знал про сухие грозы, случалось в степи такое, но сейчас… Время для них неподходящее. И Халип Адыль Аяз Оглы так и стоит на вершине песчаной волны, глаз не сводит с юга.
И опять что-то полыхнуло вдали. На сей раз Горохов смог разглядеть, что это ровный и тонкий луч, за мгновение унёсшийся в небо. И тогда он снял свои дорогие очки. И тут же увидел следующий всполох. И на этот раз он даже разобрал оттенок луча. Свет был фиолетовый.
— Нам туда? — наконец спросил уполномоченный у своего проводника.
— Туда, — коротко ответил тот.
Горохов поглядел на звёзды и отметил для себя:
«Юго-юго-восток. Как подъедем ближе, координаты зафиксирую секстантом».
Когда солнце наконец показало свой край на востоке, они снова остановились. И снова Аяз захотел выйти и постоять на бархане. Горохов тоже хотел выйти с ним, но сначала он решил вытащить из тайника во фляге свой секстант. Теперь он уже не боялся показать этот прибор.
Вот только…
Андрей Николаевич был очень зол, он буквально взлетел на бархан к Оглы, раскидывая песок сапогами, подлетел к ничего не подозревавшему Халип Адыль Аяз Оглы и правой ногой ударил его. Удар был хлёсткий, отработанный и многократно испытанный в деле. Так он бил сзади людей, не ожидавших удара. Бил голенью, с оттягом, сразу под два колена. Даже очень сильный и опытный человек не устоит на ногах после такого, он рухнет на колени. И Оглы, не ждавший ничего подобного, рухнул на песок, и пока он приходил в себя от боли и неожиданности, уполномоченный уже одной рукой крепко держал его за шиворот, а другой подносил и упирал обрез ему в район шестого позвонка. И пока проводник не пришёл в себя, уже спрашивал:
— Где мой секстант?
— Кто? — не понял Аяз, морщась от уходящей боли и ещё не понимая, что происходит.
Уполномоченный только разозлился сильнее, ударил Аяза по затылку и прошипел сквозь зубы:
— Я теперь и без тебя доберусь до места, будешь извиваться, я просто нажму на спуск.
Горохов умел произносить подобные фразы, и у любого неподготовленного человека эти слова, крепкая рука сзади на одежде и горячие стволы страшного оружия, упирающиеся в шею, вызывали вполне ожидаемую реакцию. Оглы не был исключением, он, видно, не привык к подобному обращению и сразу стал успокаивать Андрея Николаевича:
— Слушай… Подожди… Послушай… Я скажу тебе…
Он был если не напуган, то в смятении, как раз как и нужно было уполномоченному, тот довольно сильно дёрнул его за одежду, как бы встряхнул и ещё сильнее вдавил стволы обреза в шею Оглы.
— Ты, недоумок, видно, ещё не понял, с кем имеешь дело, — произнёс он почти с яростью, чтобы усилить эффект, — Миша не объяснил тебе, кто я…
Тут Горохов сделал паузу, и Оглы успел вставить в их беседу слова, которые удивили уполномоченного:
— Я знаю, кто ты!
— Знаешь? — удивляется Андрей Николаевич. — И кто я, по-твоему?
— Ты какой-то знаменитый убийца, которого ищет Трибунал.
— Что? — теперь Горохов удивляется ещё больше. — И кто же тебе это сказал? Откуда ты про это узнал тут, на краю земли, про меня и про Трибунал?
— Прапорщик с Семнадцатой заставы. Волошин. Он, когда давал мне радиограмму… он сообщил, что меня ищут какие-то люди. Один, говорит, бродяга, который меня знал, это он имел в виду Мандухая, я сразу понял, что это он, а про тебя Волошин сказал, что ты выдаёшь себя за простого охотника, но, судя по всему, ты тот самый знаменитый убийца, которого ищет Трибунал и который хочет спрятаться тут у нас, на юге.
— О, и почему же ты согласился встретиться с таким опасным убийцей, как я? — спросил Горохов, так и не отпуская одежду Аяза.
— Потому что… — Халип Адыль Аяз Оглы продолжал сбивчиво, — потому что я понял, что вас прислала Церен… Она уже дважды присылала людей искать меня. Люди были опасные… И я подумал, что я помогу вам взять первожизнь, и тогда вы… она… отстанет от меня. И больше не будет присылать людей.
— А что было с теми людьми, что приезжали до нас? — спрашивает уполномоченный.
— Одних выгнал отсюда Волошин, — сразу отвечает Оглы, — а вторые уже не стали заезжать на Семнадцатую заставу, проехали мимо, стали искать меня в песках. Я прятался от них, как мог, потом нашёл их машину, у них мотор сломался, и Гупа нашла их в песках.
— И добила? — догадывается Горохов.
— Да.
— А почему же ты согласился встретиться со мной и Мишей? — не отстаёт от него Андрей Николаевич.
— Мандухай… Мы с ним работали в этих местах в молодости, он их знает, поэтому Церен его сюда и прислала, он знает мои укрытия, он хороший следопыт, он мог меня найти, а ещё ты… Волошин сказал, что если сводки из штаба не врут, то ты самый опасный человек в степи, что ты в одиночку убивал целые банды. Я подумал, что Гупа с тобой может и не справиться. Я подумал, что лучше отведу тебя туда, ты зайдёшь в Блок, возьмёшь первожизнь и отвезёшь её Церен, и она наконец отстанет от меня.
Всё это звучало… правдоподобно. Зная Люсичку, он вовсе не удивлялся, что некоторые люди могут её по-настоящему бояться. Но у Горохова была ещё пара вопросов, и он не отпускал Аяза и не убирал от его позвоночника обрез.
— А почему ты не взял с нами Мишу?
— Он… — начал Оглы, — он ничтожество. Он всё расскажет Церен, расскажет, как найти Блок, он как будто её раб, и тогда она сама будет знать, где взять первожизнь.
«И ты тогда окажешься не нужен».
— А я? — продолжает Горохов. — Я ведь тоже могу ей рассказать.
— Нет, ты умный… — это было похоже на лесть, но Халип Адыль Аяз Оглы тут же пояснил свою мысль: — Зачем тебе говорить обо мне и Блоке кому-то, тем более такой сколопендре, как Церен? Она, если поймёт, что может и без тебя найти Блок, она тебя уберёт, чтобы ты не рассказал о Блоке северным. А если никто знать об этом месте не будет, если тебе опять понадобится первожизнь, мы опять с тобой за нею сходим, просто ты будешь мне платить немного… за сопровождение.
И это звучало вполне разумно. Да, разумно… Этот Халип Адыль Аяз Оглы знал, как правильно подбирать слова и казаться логичным.
«Ну допустим!».
И тогда Горохов задал последний вопрос из тех, что интересовали его именно в этот момент:
— Ну ладно, пусть так, а где мой секстант?
И тут Оглы поворачивает к нему голову, глядит на Горохова снизу и говорит:
— Я не знаю, что это такое.
И самое удивительное, что Халип Адыль Аяз Оглы не врёт ему. Уполномоченный всегда чувствовал ложь, у него было что-то вроде детектора под кожей, обмануть его мог только умелый лжец, лжец профессиональный, такой же, как и он сам; и на этот раз и в словах, и в мимике собеседника заслуженный сотрудник Трибунала не почувствовал и намёка на обман.
«Кажется, он не врёт».
⠀⠀