И вправду скоро: ещё два часа езды по раскалённому песку, и Гупа сообщила им, указывая грязным пальцем:

— Там. Аяз там.

Он показывала на длинную дюну, что опиралась на какие-то белые, высотой, наверное, в три этажа, развалины с окнами. Дюна тянулась с севера на северо-восток примерно на километр. Место было неплохое. Солнце уже покатилось к востоку, а высокая дюна давала хорошую, длинную тень.

— Там! — Гупа произносит это твёрдо. Почти властно. И показывает на дюну. Как раз на тень. — Ехать. Стать.

Тень эта нужная, так как термометр показывал пятьдесят девять градусов. Железо и пластик, конечно, рассчитаны на такие температуры, но даже машине лучше сейчас постоять в тени. Выходить на такое пекло из прохладной кабины не хотелось. Андрей Николаевич глушит мотор, но кондиционер ещё работает от аккумулятора, отключится только через пять минут. Он и Миша сидят, не открывая дверей, а Гупа вертится между ними:

— Всё. Аяз здесь. Всё! Не сидеть. Идти.

Горохов наконец надевает респиратор, очки, перчатки, покрывает голову. Берёт флягу, винтовку… После этого выпивает воды, несколько глотков, и открывает дверь. Как только он открыл дверь, так сработало реле, и кондиционер перестал подавать в машину прохладный воздух… Горохов выпрыгнул из кабины в невообразимую жару. Его обдало зноем, и он поспешил запахнуть пыльник и опустить на шею платок, полностью скрыв кожу от солнца. Всё, шутки кончилась, градусник даже в тени показал ему уверенные шестьдесят.

А Гупа уже бежала по склону дюны вверх. Да, именно бежала по песку, и песок почти не осыпался под её ногами. Горохов и Миша стояли внизу, глядя ей вслед, и оба не понимали этой её лёгкости. И когда она взбежала на самый верх, только тогда уполномоченный разглядел там же тёмное пятнышко. Чёрный контур на фоне белого, сияющего от солнца неба. То была человеческая фигура.

«Оглы».

Да, на самом верху высокой дюны стоял человек.

— Ну что, Миша, — говорит Горохов, поправляя на плече ремень винтовки, — узнаёшь приятеля?

Шубу-Ухай смотрит вверх, наверное, щурится, за очками не видно, смотрит из тени на свет и, естественно, ничего разглядеть не может; и поэтому говорит:

— Наверное, он… Ага… Кому тут ещё быть?

— Ну, пошли — познакомишь, — произносит уполномоченный и начинает подниматься вверх прямо по следам Гупы.

И чем выше он поднимался, чем лучше мог рассмотреть ожидающего их человека, тем больше удивлялся. Лица Оглы он ещё не видел, но уже понимал, что тот вышел к ним, не покрыв головы, стоит на солнце в одной рубахе, без пыльника…

Прямо на убийственном солнце.

Горохов, задирая голову вверх, после быстрых взглядов вдруг понимает, что на человеке, что ждёт его на вершине дюны, нет респиратора… Ну это ещё ладно, воздух хоть и раскалён, но не сожжёт ему дыхательные пути. Но на человеке не было и… очков!

В самом деле не было.

Солнце в зените, песок барханов выжжен, в нем почти не осталось органики, он практически белый, нестерпимо белый… Глядеть на него в это время незащищённым глазом — верный способ сжечь сетчатку, причём достаточно быстро.

«А не дарг ли этот Оглы? Только дарги могут в полдень без защиты для глаз таскаться по песку. Вон у Гупы один глаз наружу вылез, а всё равно чувствует себя прекрасно, слепнуть и не думает, стоит рядом с этим…».

Наконец Горохов взбирается наверх, а Шубу-Ухай его почти сразу догоняет, они оба останавливаются перед человеком с непокрытой головой и, судя по всему, вообще не боящимся солнца.

Оглы совсем не такой, каким Андрей Николаевич его себе представлял, совсем не такой, да и Миша, судя по тому, как он молча стоял рядом с уполномоченным, тоже был удивлён.

А человек, чуть щурясь от солнца, улыбался им; поначалу по маскам и очкам не мог понять, кто из них кто, но наконец разобрался и, повернувшись к Шубу-Ухаю, произносит:

— Ну здравствуй, Мандухай.

«Мандухай?».

Горохов оборачивается на товарища, а тот вдруг без всяких пререканий отвечает на приветствие:

— Здравствуй, Аяз. Ю… — и добавляет: — А это мой друг, Андрей. Сильный человек. Через Камень со мной ходил.

— Здравствуй, Андрей.

— Здравствуй, Аяз, — говорит Горохов. Он ждёт, что хозяин протянет руку, поздоровается, как принято у степняков, но Оглы руки не подаёт.

И тут к Аязу под руку поднырнула Гупа, она задрала всю свою оставшуюся голову и заглянула тому в глаза, спросила:

— Гупа хороша?

И Аяз потрепал её по волосам, и его тонкие губы изобразили нечто напоминающее улыбку:

— Гупа хороша. Всё сделала как надо, — и обратился к приехавшим: — Как доехали?

— Нормально, — ответил Миша. Было видно, что он немного волнуется. — Ага… Даргов не было, — но его сейчас интересует другое, Горохову кажется, что он рассматривает Аяза. Не признаёт, что ли… И говорит: — Не узнать тебя, Аяз. Ага… Совсем не узнать, болезни нет у тебя. А раньше всё лицо было синим.

— Да, — соглашается Аяз. — Раньше ела меня проказа, врач один говорил, что палец вот этот, — он показывает охотникам безымянный палец на левой руке, — нужно, говорит, отнимать, а то всю кисть проказа съест, а я не захотел, — человек смеётся. — И где теперь тот доктор? Помер, а палец мой — вот он, тут, при мне, — он снова показывает Горохову и Шубу-Ухаю свой палец, а потом и продолжает: — Ладно, что на жаре стоять, пойдёмте в дом мой. Там у меня немного похолоднее. И еда есть…

Аяз, положив руку на плечи Гупе, идёт первым, Шубу-Ухай и уполномоченный идут следом.

— Это точно твой Оглы? — тихо интересуется Горохов, так как поведение товарища его немного удивляет.

— Похож. Ага… — отвечает Миша. И, немного подумав, добавляет: — Он, он, только молодой чего-то…

Андрею Николаевичу это не нравится, и он говорит товарищу:

— Ты поговори с ним о ваших делах… Ну, что делали с ним в прошлом. Про общих знакомых спроси…

— А! Ага… Понял, — кивает Миша и тут же интересуется. — А ты думаешь, это не он?

— Это ты должен думать, — отвечает уполномоченный. — Я-то его вижу первый раз.

Шубу-Ухай кивает. Он согласен с уполномоченным.

«Там у меня немного похолоднее».

Тут же из песка торчали развалины, полтора-два бетонных этажа с пустыми глазницами окон, туда-то и пригласил их Аяз.

«Ни солнечных панелей, ни турбины, централизованного электропитания здесь и быть не может… Как они тут живут?».

Даже не дойдя до развалин, уполномоченный сообразил: электричества там, наверное, нет, а значит, нет и кондиционера, нет кондиционера — значит, и уплотнители на окнах и дверях в такой жаре невозможны. Иначе внутри можно будет просто испечься.

«Пыль? Пауки? Клещи? Жара? Его ничего из этого не пугает?».

Оказалось — не пугало. Аяз привел их в большую и светлую комнату, в которой было два больших окна, в которых сохранились запылённые стёкла. У одного окна стояла «Тэшка», винтовка кое-где уже утратила воронение, в общем, была старой. У другого окна лежало нечто большое, что было… Что-то накрытое пластиковой тканью.

Конечно, окна выходили на север, иначе тут можно было умереть. На полу пыль, даже немного песка намело.

— Садитесь сюда, — Аяз указал им на кирпичный короб в полметра высотой у стены. — тут прохладно.

Как и предполагал Андрей Николаевич, электричества тут не было, под входной дверью была здоровенная щель, сантиметра в два. А прямо на полу в углу под окном — ворох старого тряпья. Аяз берёт пятилитровую баклажку с водой и льёт воду на тряпьё, поясняя гостям.

— Она любит на прохладном полежать.

И тут же Гупа подходит к тряпью и валится на него, её платье задирается, и мужчины видят её хоть и пятнистые, но вполне себе женские ягодицы, хотя, вернее сказать, ягодицы девочки-подростка. Но Гупу это не смущает, ей и вправду нравится валяться на мокром тряпье. Она довольна и расслаблена, её рот с её отличными зубами широко раскрыт, вот только свой свёрток из красной тряпки она так и не выпустила из рук.

«Свёрточек она так и не отпускает».

А Аяз подходит к ним с Мишей и начинает лить воду на пол прямо им под ноги, и говорит при этом:

— Сейчас вам будет получше. А вода… У меня её тут много, там, — он кивает на стену, — в развалинах есть кран, давно пробурили, поставили задвижку, вода чистейшая, напор хороший, можете пить сколько хотите. И с собой ещё взять.

Тут уже уполномоченный снимает маску, оглядывается по сторонам, глядит наверх. Прямо над ними — большой технологический проём; воздух, задувающий в щель под дверью, уходит в этот проём, получается сквозняк, хороший сквозняк, который ещё охлаждается испаряющейся из-под их ног водой.

«Холодная тяга».

Так в песках казаки охлаждают себя, если нет масла для генераторов. И теперь Горохов снимает и очки.

Аяз тут же подходит к нему, заглядывает в лицо и говорит удовлетворённо:

— Серые глаза.

«Что это значит?».

Горохов не понимает, но в свою очередь замечает, что не может определить возраст Оглы. Тридцать? Двадцать пять? Тридцать пять?

«Для человека, что живёт в этом аду без кондиционера, у него слишком хорошая кожа, будь даже у него целое подземное озеро отличной воды, всё равно он так хорошо выглядеть бы не смог. Кто-то ему возит таблетки. Много разных и дорогих таблеток».

Вот только глаза Оглы. Только в них проступает некоторое нездоровье. У хозяина этого жилища желтоватые белки.

А ещё Горохову кажется, что он ощущает запах… Нет, он наверняка его опознать не может, но похож… Похож.

И тут вдруг, словно встревая в их «гляделки», заговорил Миша:

— Аяз, а ты помнишь Рохлина?

— Рохлина? — переспрашивает хозяин дома. Он теперь смотрит на Шубу-Ухая, а тот, как и Горохов, тоже снял маску.

— Помнишь, он возил тебе саранчу, когда у тебя была приёмка в Шыктыме? — продолжает охотник.

И тут Аяз чуть улыбнувшись отвечает ему:

— Ты что-то напутал, Мандухай. Никогда Рохлин не возил мне саранчу. Тот Рохлин, которого мы с тобою знали, он к Южным куреням прибился, жил с казачкой одноглазой, искал для казаков воду и копал им колодцы. И пил водку. И ты с ним тогда пил. Пока одноглазая вас не выгнала из своей палатки. Это было ещё до того, как ты подался на север, в Серов. Это когда ты всё ещё думал, что Церен тебя к себе позовёт.

Судя по помрачневшему лицу Миши, ответ был исчерпывающим.

«Вон как этот Оглы осадил старого приятеля. Видно, отношения у них ещё те. Хотя Миша к нему вроде хорошо относится».

А Аяз отошёл от них, вытащил из ящика большой тесак, подошёл к накрытой пластиком куче, что лежала у окна, и откинул пластик. Там была запечёная или, может быть, завяленная половина туши небольшого варана. Хозяин быстро, всего за пару движений, отрубил несколько рёбер и поднёс их Гупе. Та тут же вскочила, схватила рёбра и вцепилась в них своими отличными зубами, благо мяса на них было предостаточно. А Аяз повернулся к ним и спросил, больше обращаясь к Горохову, чем к Мише:

— Вы ведь сюда за первожизнью приехали?

Охотники переглянулись, и, поняв, что Шубу-Ухай всё ещё находится в чуть подавленном состоянии после ответа Оглы, Горохов ответил:

— За веществом.

— Угу, — понимающе кивнул хозяин дома. — Ладно, — он указал тесаком на Андрея Николаевича. — Отведу тебя за ним. С тебя тысяча рублей.

«Тысяча рублей?».

У Горохова не было с собой таких денег, и он хотел спросить, нельзя ли разбить платёж на части, но его опередил Миша:

— А меня? Не отведёшь?

В этом его вопросе так и сквозила обида, обида почти детская.

И Аяз твёрдо ответил ему:

— Тебя нет. А его отведу.

— А почему меня нет? — искренне удивился Шубу-Ухай. — Аяз! Почему так?

— Потому, — коротко пояснил Оглы. — Ты тут будешь. С Гупой.

Такого поворота событий Миша явно не ожидал. Он был раздавлен и уже не находил в себе сил на новый вопрос или на попытку оспорить решение Аяза. Конечно, Горохов очень рассчитывал на Мишу, он думал, что Миша поможет ему, но если вопрос стоял так, то уполномоченный готов был согласиться: «Ну, значит, пойду с Оглы один. Лишь бы этот лощёный тип не передумал».

Тем не менее, нужно было разобраться с деньгами. И Андрей Николаевич произнёс:

— У меня нет с собой столько денег.

— Так у тебя есть машина, — спокойно ответил Аяз. — Езжай найди. Где я живу, ты теперь знаешь. Я буду ждать.

Говоря это, хозяин дома демонстрировал абсолютную невозмутимость. Как будто заранее знал, что так всё и будет, и ничему не удивлялся.

«Э, хитрый Оглы… Не живёшь ты здесь, а если живёшь, где твоя рация, а для рации электричество нужно, антенна высокая, что-то ни панелей, ни антенны я здесь у тебя не видел. Может, где в развалинах поблизости прячешь? Хотя вряд ли… И эта уютная лежаночка для Гупы меня почти не убеждает. Нет, Оглы, своё настоящее лежбище ты нам не покажешь».

В этом Горохов был уверен, а вот в том, что Оглы его тут дождётся — нет. Уполномоченный несколько секунд думает под выжидающими взглядами Аяза и Миши и наконец произносит:

— Я отдам тебе грузовик. Он стоит намного больше тысячи.

Оглы чуть подумал и легко согласился:

— Ладно.

⠀⠀