Ворота на Запад — Усолье. Горохов вывел машину на старую дорогу, через которую во многих местах перекатывались песчаные барханы. Начинало светать. Андрей Николаевич вцепился в руль, смотрел на дорогу исподлобья и молчал. Молчал и Шубу-Ухай; он, конечно, чувствовал, что с товарищем происходит что-то неладное. И без того немногословный уполномоченный молчал уже полтора часа. И за всё это время остановился лишь один раз, когда его накрыл очередной приступ кашля. А откашлявшись, закурил, но снова ничего не сказал, лишь выжал сцепление, воткнул передачу, нажал на педаль газа.

Миша тоже курил, покачивался на удобном сидении в такт движению грузовика, подставлял дымящуюся сигарету под холодную струю кондиционера и иногда глядел на уполномоченного. Как он там, не отошёл ещё после того утреннего разговора с каким-то человеком?

Нет, не отошёл. Хотя времени прошло уже изрядно. Проводник Горохова не беспокоил, места шли обжитые, тут ни даргов, ни бандитов ещё не водилось, чего тогда лезть к товарищу, едем нормально и едем. Хотя этому степному человеку хотелось знать: что ж такое происходит с товарищем? А тот умирал от злости. Такую злость он уже и не помнил, когда испытывал. И злость эта захлёстывала его волнами, как только он вспоминал о письме, что так и не смог передать жене. Сейчас это для него стало почему-то самым важным. Важнее Люсички и Шубу-Ухая с их веществом, даже важнее его болезни, вернее выздоровления. О котором он думал все последние дни, особенно когда задыхался от кашля на длинных горных подъёмах. Всё это отошло на второй план, потому что он не смог передать беременной Наталье своё письмо. Куцее и малоинформативное, но даже в этом письме он хотел сказать ей, что думает о ней, думает об их будущем. И всё пошло прахом…

Вся его сложившаяся жизнь, его карьера, его приятная суета вокруг беременной жены, новая квартира, уважение товарищей, старый командир, который в него верил… Всё, всё, всё прахом… Ничего не осталось. Даже письмо жене он не смог передать. И устроил ему это Поживанов! Он настроил против него тех, в кого Горохов верил, как в свою семью…

«Кузьмичёв… Старый дурак! И этот поверил Поживанову. Может, и не до конца… Но поверил… Впрочем, как и все остальные… Ведь все поверили, ну или сделали вид, что поверили, как поступил Морозов. Поживанов. Ублюдок. Конченая сколопендра. Мастер, что тут сказать, вон как всё вывернул, не зря добрался до кресла комиссара. Ну да ничего… Вернусь через пару месяцев и найду его. Пусть охраны наймёт побольше… — тут уполномоченный украдкой ухмылялся. — Я как раз на таких последние несколько лет и охотился, на тех, что с охраной. Убью его показательно и жестоко, ведь он не только испортил мне жизнь… Он ещё и Трибунал… — Андрей Николаевич не сразу нашёл нужное слово, — испоганил… Да нет, не испоганил… осквернил! Тварь… Да, именно осквернил! Обязательно казню его как-нибудь позорно, чтобы другим было неповадно!».

Только эти мысли успокаивали его немного и ненадолго, ровно до того момента, пока он снова не вспоминал о письме, которое так и не смог передать жене.

«Ну, гнида песчаная…».

Снова злоба накрывала его с головой. Но через какое-то время он понял, что это сильное чувство надо как-то притушить, иначе оно просто сожжёт его изнутри. И тогда он взглянул на притихшего своего проводника и спросил:

— Миша, а ты бывал тут?

Шубу-Ухай, который давно ждал возможности поговорить, сразу оживился; он почти лежал на широком сиденье, которое было рассчитано на двух человек, а после вопроса сразу уселся поудобнее и был готов к беседе:

— Тут за рекой? Бывал… Ага… Я же тебе говорил, что ездил к Аязу Оглы, хотел уговорить его идти…

— Я помню, — говорит Горохов. — Вот только не помню, почему он с тобой не пошёл. Почему отказал.

— А… — Миша машет рукой. — Он много тогда говорил. Но просто не хотел идти.

— Боялся? — уточняет уполномоченный.

— Не знаю… — отвечает проводник. — Он вообще хитрый… Он не любил рисковать. Торговать любил, а где опасно — нет, туда не ходил… Я не знаю, как он нашёл вещество. Он не говорил.

— Он сказал тебе, что два раза ходил… — вспоминает уполномоченный.

— Ага… Да, такое говорил, — соглашается Миша.

— Но Церен он вещество один раз приносил? Зачем второй раз ходил? Что же он там второй раз делал?

Тут проводник молчит, а потом говорит озадаченно:

— Не знаю. Не сказал он мне тогда.

Всё это было Горохову не по душе. Миша… Уж его точно не взяли бы к Поживанову в Отдел Дознания, по сути, отдел сбора информации. У охотника со сбором информации было, мягко говоря, так себе.

— Может, второй раз он не смог вещество добыть, стал прятаться от Церен. Ты не помнишь? Что он вообще говорил про поход за веществом?

— Сначала отпирался, а когда я стал его просить, приставать, да… сказал сам иди, дарги тебя не тронут, — вспоминает Шубу-Ухай. — Иди… — охотник усмехнулся. — Двести километров… Жара пятьдесят пять… Иди, говорит… Сначала говорил, машина нужна, а потом говорит: иди — дойдёшь.

— Отделаться от тебя хотел, — резюмирует Андрей Николаевич.

— Да, хотел, хотел… — кивает Миша. — Я потом понял, почему…

— И почему же? — интересуется Горохов.

— Потому, что я один знал, как его найти. Ага… — объясняет охотник. — Боялся, что я Ивану скажу, как его найти… Я так думаю…

Скорее всего, он думал правильно, и тут уполномоченный понял, что больше из Миши ничего путного уже не вытянет, что всё остальное нужно будет выяснять у этого самого Оглы. Ну, это ему было не впервой, он, слава Богу, умел разговаривать с людьми. Андрей Николаевич был уверен, что если этот Оглы жив — расскажет ему всё, что знает.

«Главное, чтобы был жив, а уж остальное как-нибудь…».

И тут Шубу-Ухай посидел немного молча и вдруг вспомнил:

— А, это… Когда он меня звал с собой первый раз и я отказывался, он мне говорил: ну, сам не хочешь — найди мне кого-нибудь умелого. А я говорю: какой умелый тебе нужен — может, проводник, может, охотник? Молодой или старый? А сам думаю, кто из знакомых моих ему подойдёт. А он говорит: да всё равно, найди такого, которому нечего терять.

«Нечего терять?».

Уполномоченный уж и не знает куда смотреть, надо бы на дорогу, уже барханы пошли, но он уставился на своего проводника. А тот, поняв его взгляд, только пожимает плечами:

— Ну, так он мне говорил сначала.

— Первый раз? — не понимает Горохов. — Это ещё до того, как он нашёл вещество? Он, что, уже знал, куда и зачем идёт?

— Да нет… — стал пояснять Шубу-Ухай. — Не первый раз, когда он за веществом шёл, а первый раз, когда меня с собой звал за ним идти.

— Миша, — Горохов наконец стал смотреть вперёд, даже смёл с лобового стекла пыль, включив дворники, — ты меня совсем запутал.

На что Шубу-Ухай только вздохнул; кажется, он и сам запутался. Охотник не мог точно вспомнить всех нюансов многих разговоров с Оглы.

«Нет, его точно не взяли бы в Отдел Дознаний. Нужно будет всё узнавать у этого Оглы. Он, конечно, тип мутный, но ничего, разговорю как-нибудь… Лишь бы он жив был…».

— Ты куда? — удивился Шубу-Ухай, когда Горохов развернул машину ровно на юг. — Нам нужно на Кудымкар. Западнее нужно брать, там вон и дорога какая-никакая имеется.

— Заедем в Пожву, тут уже недалеко, там рыбные места вокруг, топлива дешёвого хочу купить. Нам много топлива понадобится, — отвечает Горохов. И тут же, вспомнив последние слова Миши, спрашивает: — Слушай, он так и сказал: «кому нечего терять»?

— Ага, — согласился охотник.

— А тебе он предложил… Значит, тебе нечего было терять…

— А что мне терять… — Миша особо и не думал ничего на этот счёт. — Семьи-то у меня не было, дома тоже… Как у и Аяза. Никто по нам плакать бы не стал. Пропали и пропали… Мало ли в степи пропадает охотников или промысловиков в брошенных городах?

Нет… Нет, такое объяснение не удовлетворило уполномоченного. Он стал обдумывать всё, что услышал от Миши, время от времени задавая ему вопросы, ответы на которые ему ничем не помогали. Так они и ехали, пока вдали не показалось поселение, и он напомнил своему товарищу:

— Респиратор не снимай, тут река близко.

— Ага.

В Пожве он не стал мелочиться, а купил сразу пять бочек топлива. Тысячу литров. Бочки ему закатили в кузов, теперь на этот счёт волноваться ему было не нужно. И там же он купили несколько килограммов вяленой дрофы, пару брикетов крахмала, галет, сухих гороховых лепёшек, фильтров для маски, патронов немного, в общем, всего, что вдали от Города будет только дорожать. Только воду здесь покупать не стали, хорошая вода в Пожве стоила дорого, тут все пили опреснёнку. И уже оттуда выдвинулись в последний большой населённый пункт на этой стороне реки, в Кудымкар, и успели туда добраться до темноты.

Ему нужно было выспаться. Выспаться как следует. А ещё вымыться и постирать одежду. Впрочем, он никуда особо не торопился. Снял номер с душем, поел, а потом долго сидел под струями воды, отмокал, и плевать ему было на стоимость воды, сидел, думал, заодно стирал свои вещи. Обдумывал все, что узнал от Миши, вспоминал жену беременную, Поживанова урода. Прикидывал, что будет делать дальше. А ещё думал о севере. Ему всегда было интересно знать, как там живут люди на берегу океана. Как выглядят персиковые сады и атомные станции. Не на картинках, а вживую.

После душа и стирки Андрей Николаевич собирался поспать… Часов двенадцать. Выспаться, что называется, наперёд. Ведь в последнее время он здорово вымотался. Мало спал, плохо ел. И впереди, как он предполагал, лёгкая жизнь вовсе не маячила. Так что поспать, выспаться было просто необходимо.

Это Мише всё не терпелось ехать дальше. Он после Горохова тоже пошёл мыться, но ему на всё хватило и десяти минут. Помылся, бросил вещи на пол под кондиционер сушиться и… всё, давай спать, а в три часа утра двинем дальше.

☀

Когда уполномоченный открыл глаза, свет уже пробивался через жалюзи в комнату. Миша, ещё раздетый, сидел возле кондиционера и курил. Сколько он так просидел? Об этом Андрей Николаевич знать не хотел. Он, в принципе, выспался. Но поспал бы ещё пару часов, если бы не начало першить в горле. Болезнь напоминала о себе, даже на сон стала влиять. Чтобы не кашлять перед Шубу-Ухаем, Горохов встал и сразу пошёл в душ. Закрыл лёгкую пластиковую дверцу, как будто она могла заглушить его кашель, включил воду и только после этого начал откашливаться.

Выйдя из душа, первым делом выпил таблетку, витамины пить не стал, их лучше пить на сытый желудок. Он всегда помнил об этом. Горохов невольно и невесело усмехнулся… при его-то болезни думать о витаминах и желудке… Может, теперь это было и глупо, но правилам своим он изменять не собирался, даже из-за грибка.

Шубу-Ухай уже оделся, винтовку держал в руках.

— Пойду машину посмотрю.

— Давай, — согласился уполномоченный. — Только ты не торопись, я ещё позавтракать тут хочу.

— А… — понимает Миша и кивает. — Ага.

Огромный кусок вырезки варана был испорчен. Такой большой кусок где-нибудь в Березниках, в хорошем ресторане, стоил бы полрубля, а тут им принесли за пятнадцать копеек. И он был горьким. И пережаренным. Вся прелесть вырезки в её нежности, но разве можно это объяснить той тётке с изъеденным проказой лицом, что жарила им мясо? Поганая столовка, поганая еда. Чай, вываренный вусмерть, такой чёрный, что на него смотреть страшно, лепёшки не свежие, а лишь смазанные маслом и разогретые… В общем, хорошего завтрака перед дальней дорогой не получилось. Получилось только перед дальней дорогой испортить себе настроение. Но Горохов никого в этом не винит.

Даже ту повариху-неумёху, что гремит на кухне какими-то кастрюлями. Миша вон сидел и ел спокойно. Ну, чуть засушено мясо, ну, чуть горчит… Ну и что, есть-то можно. И чай этот ужасный тоже можно пить, его же пьют не для вкуса, как, скорее всего, полагал Шубу-Ухай, а для бодрости. Ну и от жажды немного. В общем, охотник ел и пил с аппетитом.

«Это всё запросы городского жителя, избалованного комфортом и качеством. Хотя… Хотелось, конечно, поесть чего-то вкусного… Дальше уже точно столовых не будет».

И тогда он обращается к женщине, что стоит у прилавка:

— Хозяйка, а пиво у вас есть?

Пожилая женщина тут обрадовалось, видно, пиво у неё было, и было давно, так давно, что она и не надеялась его тут кому-нибудь продать.

— Есть, есть, — кивает она. — Консервированное. В банках.

— Холодное? — уточняет уполномоченный.

— Ледяное! — заверяет его хозяйка.

— Ну, несите нам.

Миша не верит своим ушам. Он перестал жевать, как только речь зашла о пиве. Теперь он расцветает. А Андрей Николаевич спрашивает у него:

— Миша, ты же любишь пиво?

— О-очень! — тянет гласные Шубу-Ухай. Он улыбается. — Ага-а…

— Ну, тогда нам по две принесите, — просит уполномоченный хозяйку заведения, которая чуть не бегом, пока эти двое не передумали, бросается к холодильнику.

После завтрака они купили бочку хорошей воды; здесь, в Кудымкаре, вода была артезианская. Очень чистая и без привкусов.

— Если вы в степь надолго, — говорит им мальчишка, что продал воду, — купите у меня ещё и марганца, бросьте в воду, чтобы не испортилась. Или серебра в порошке могу продать.

— А фолиевой кислоты нет у тебя? — интересуется Горохов.

Мальчишка глядит на него подозрительно и спрашивает:

— Ты, что, городской что ли?

— Ладно… Давай марганца, — согласился уполномоченный.

Мальчишка оказался жадным и за девять копеек всыпал в бочку всего двадцать или двадцать пять чёрных крупинок.

— Мало! — заметил ему Миша. — Ещё брось.

— Не учи меня, дядя. Я знаю пропорции. Я водой полжизни торгую, — нагловато отвечал ему парень тринадцати лет на вид.

— Брось, брось ещё, — сказал Андрей Николаевич, — мы в степь надолго.

И торговец нехотя высыпал в бочку ещё несколько крупинок марганца. Всё было готово. И через десять минут, уже по жаре, они выехали из городка. Последнего городка на этой стороне реки.

⠀⠀