Они встали у одного из домов. Темень, ни одной лампы вокруг. Горохов облокотился на стену, закурил. В «Беляшах», видно, туалета не было, ну, или не всех в него пускали. Может, поэтому воняло даже тут.

— Миш?

— А?

— Ну, ты всё понял?

— А чего там непонятного? Зайти, спросить у бармена, нет ли у него плазмы или автогена, если есть, то спросить, сколько стоит?

Геодезист кивнул:

— Ты оружие держи наготове, место не очень…

— Понял, — сказал Миша и пошёл на свет, что горел у входа в заведение.

А там, под единственной лампой на улице, шла жизнь. К свету слетелись кучи здоровенных мотыльков. Их было так много, что они застилали свет, и в двадцати метрах от лампы было слышно, как они гудят.

Горохов не любил этих тварей, брезговал и всегда убивал. Нет, они не были опасны, но, если ты находишь в степи разлагающийся труп, на нём обязательно будет пару сотен этих мерзких существ. Будут сидеть там и своими хоботками лакать жижу из мертвечины в любую жару.

Помимо мотыльков под лампой суетились местные наркоманы. Один лежал прямо у входа. Мише, чтобы войти в заведение, едва перешагивать через него не пришлось.

Один сидел, привалившись к стене. Кажется, спал. Ещё четыре человека проявляли признаки жизни. И им было, вроде, даже весело. Видно, в помещении духота, а на улице не больше тридцати пяти, вполне комфортно жрать полынь под светом фонаря.

Он не хотел, чтобы его видели, но…

Кажется, он узнал знакомый голос. Голос был сиплый, высокий, надтреснутый. Это говорила женщина, ну, или то, что от женщины осталось.

Она говорила, с упрёком и подскуливанием:

— Лысый, отдай, чего ты такой урод?

— Дай хлебнуть-то, — кто-то отвечал ей зло.

— Иди, у Лёвы возьми, а это мне на завтра… — сипела баба, повышая голос.

— Иди сама у Лёвы возьми, он мне ни хрена уже не даёт…

— Лысый, отдай воду, мне завтра в степь идти…

— Не сдохнешь, — отвечал лысый.

— Я не сдохну, да что б ты сдох, чёрт дырявый, — заорала она.

Голос у неё был пропитый, так, повизгивая, говорят вконец опустившиеся женщины, когда их обижают.

— Я тебе сейчас рыло разорву, тварь, — отвечал лысый. — Вошь поганая, воду для человека зажала… В бархане прикопаю тебя…

Пряча огонёк сигареты в ладони и не отрываясь от стены, он прошёл метров десять. Теперь ему было лучше видно всю компанию.

Да, он видел эту бабу. Худая баба в армейской кепке. Это она больше всех переживала, что бармен «Беляшей» Лёва сдал Вадюху в санаторий. Но жизнь идёт своим чередом, теперь она переживала, что Лысый отнял у неё флягу.

— Лысый, отдай, урод, как я завтра без воды в степь пойду? Мне почти до озера пилить, — хныкала она. — Мне уже через три часа выходить.

— Лысый, да отдай ты ей уже, — вступился за бабу ещё один конченый человек, что был тут же.

Геодезист пригляделся к ней. У неё был большой нарост над верхней губой и солдатские ботинки. Солдатские ботинки очень маленького размера. Тридцать седьмого, наверное.

Горохов оторвался от созерцания жизни и быта местных наркотов, когда из шалмана со смешным названием «Беляши» вышел Миша и пошёл по улице. Миша его не разглядел в темноте, и Горохову пришлось его окликнуть негромко.

— Ну, побеседовал с Лёвой?

— Это бармена так кличут?

— Ну, да.

— Сволочь, — коротко констатировал Миша.

Горохов молча согласился.

— Спросил у него про резак, а он давай выпытывать: «А зачем он тебе, а ты с кем работаешь тут?» Сказал ему пару ласковых, а очень хотелось прикладом рыло разровнять.

«Всё складывается хорошо, даже лучше, чем я думал».

— Вы, Михаил, грубый человек. — Произнёс геодезист. — Впрочем, этот Лёва мне тоже не очень нравится.

— Да хамло он… Геккона ему в очко.

— Ладно, Миша, иди к Валере, запри дверь и высыпайся.

— А ты куда?

— А у меня ещё дела есть.

— Какие ещё дела в такое время?

— Разные, Миша, разные дела. — Он не стал говорить новому партнеру, что ему необходимо кое с кем пообщаться. — Иди, Миша, поспи, отдохни.

— Да я уже на месяц вперёд выспался. Может, мне с тобой?

— Миш, — Горохов ухмыльнулся и стрельнул окурком, — мне необходимо пообщаться с дамой.

— А подруги у неё нет? — не сдавался партнёр.

— Нет, Миша, подруги, кажется, у неё нет, у таких дам подруг не бывает.

— А я… — начал было Миша.

— Да иди ты уже спать, — прервал его Горохов. — Иди!

— Ну ладно, — Миша вздохнул, — а ты когда придёшь?

Геодезист ему не ответил, он потихоньку пошёл по тёмной стороне улицы, чтобы не попадать в свет фонаря. Пошёл на выход из города. У него было дело.

Небо над степью ночью иногда пугает не меньше, чем сама степь. Особенно если на нём нет луны. Чёрная степь, чёрное небо. Только тысячи звёзд горят в полной темноте, и ничего больше. Если долго смотреть вверх, то начинает кружиться голова. Зато звуков ночью намного больше, чем днём.

Горохов остановился. И намёка нет на то, что в этом чёрном мире есть люди. Звуков людей нет вовсе. В воздухе царит какофония ночной жизни. Мотыльки гудят, саранча тоже шелестит крыльями, стрекочет. Потявкивают гекконы. Всё это выползло из песка и с жадностью ест друг друга.

Тля ест пыль, органической пыли в степи не меньше, чем песка. Тля повсюду, живая и мёртвая. Люди надевают маски-респираторы больше от пустынной тли, чем от пыли. Если дышать степным воздухом без маски весь день, то к вечеру вам гарантирована слабость и рвота. Зато у песчаных блох и личинок саранчи тля рвоту не вызывает. А те в свою очередь не вызывают рвоты у большой саранчи, тараканов, мотыльков и скарабеев. А саранчу и жуков едят все остальные — гекконы, мелкие сколопендры, дрофы, козодои, скорпионы. А уже этими питаются пауки, крупные сколопендры и вараны. Вараны вообще едят всех, кого могут найти и поймать, они короли пустыни. Их, варанов, кажется, никто не ест, кроме ос.

Горохов снова закурил, сигарету держал в левой руке, в правой держал обрез. Город, конечно, рядом, люди убивают всё, что опасно, сколопендру или варана тут вряд ли встретишь, но нужно всегда быть начеку. Степь всегда остаётся степью, гнезда ос тому подтверждение.

Время уже шло к часу. Рыбаки ещё не поехали к озеру, никто не пошёл проверять сети с саранчой. Людей вокруг нет. Было страшно, но Горохов вырос в степи. Если нет даргов рядом, а их тут быть не должно, ведь они кочуют на западе, ближе к Каме, то ему всё здесь по душе, всё привычно. Он не спеша пошёл на восток. Шел, старясь не включать лишний раз фонарик. Во-первых, свет фонаря видно издалека, а во-вторых, глаза быстро привыкают к свету и престают видеть в темноте, так что лучше идти без фонаря. Если привыкнуть, то звёзд и краешка выползавшей луны вполне достаточно.

Он прошёл приблизительно полтора километра, тихий восточный ветерок стал приносить запах воды. До озера уже было не так и далеко. Он уже тут почувствовал терпкий, горчичный привкус. Так пахнут амёбы, что заселили все пресные воды. Эти почти невидимые глазом существа, плавая на поверхности пятимиллиметровым слоем, не дают воде испаряться даже на самом жарком солнце. Если зачерпнуть их с поверхности воды, то на руке будет прозрачная, слегка оранжевая слизь. Пару минут, и руку начнёт жечь. Амёбы моментально вырабатывают кислоту. Так что купаться в открытой воде нельзя, она и пахнет мерзко.

Он свернул с дороги, которая с обеих сторон поросла колючкой.

Это неприятное растение растёт стеной, оно неприхотливое, с белыми колючими стеблями, растёт везде, где грунт хоть ненадолго освобождается от песка.

Он нашёл проход в этих зарослях и полез по осыпающемуся песку на невысокий бархан. А вот теперь без фонаря никак. Он стал светить на песок, тщательно осматривая склон бархана. Пауки — бич пустыни. Осы, вараны, сколопендры тоже опасны, но они редки. Около людского жилья почти невозможно встретить варана. И сколопендр тут всех, скорее всего, перебили. А вот пауки… Их всех не перебьёшь. Они есть на любом бархане. На день от жары они зарываются в песок, а ночью выходят охотиться. Они так свирепы, что жрут друг друга, отравляют и жрут. Одежду паук, конечно, не прокусит, но он легко находит, где под неё можно пролезть. Поэтому надо как следует осмотреть свою одежду. Говорят, что на каждом бархане есть свой паук.

Вряд ли на придорожном маленьком бархане они станут селиться, но проверить нужно.

И ему повезло, нашёл почти сразу. В луче фонаря отразился почти люминесцентный блик. Корявый, небольшой, не больше трёх сантиметров, белый гад спешил убежать из света. Нет, не убежал. Горохов раздавил его ботинком. И только после этого уселся на тёплый песок.

Второй час, через часик на рыбалку поедут первые рыбаки. А пока можно подумать обо всём и всё спланировать. Он недавно курил, но снова достал сигарету. Но прежде, чем закурить, он взял флягу, потряс её, открутил крышку и выпил воды.

Одним из лучших его качеств было терпение. Что-что, а ждать и терпеть он умел. А как ещё можно бороться с самым опасным существом в степи? Даргов по-другому не взять. Только перетерпев жару, усталость, ощущение опасности, напряжение и бесконечную гонку по барханам, их можно было победить. Загонять до такого состояния, что у них не будет больше сил ни бежать, ни драться.

Он почти с детства этому учился. Он с детства знал, как ловить и убивать даргов, как переживать пятидесятиградусный зной в пустыне, как экономить воду, как залечивать раны. Он знал, что для такой работы в степи необходим надёжный квадроцикл, который не «закипит», когда его трансмиссия раскалится до ста тридцати градусов, коптер с хорошей камерой, хорошим аккумулятором и монитором, многозарядная винтовка с обязательным подствольником и любой миномёт, без него никак. Совсем никак. И главное, что тебе понадобится, это терпение. Безграничное, бесконечное терпение. А если ко всему этому у вас ещё найдётся девять таких же терпеливых друзей с винтовками, то тогда вы можете вдесятером выйти в степь против десяти даргов и попробовать отогнать их от вашего селения.

Ну, а посидеть в приятной ночной прохладе на бархане возле дороги, так это и вовсе… Удовольствие.

Ещё не было и половины третьего, как на дороге появились первые фары. Какой-то рыбак на большом квадре проехал на восток.

«Ну, вот, уже поехали».

Он не знал, сколько ему осталось тут сидеть, но после трёх дорога стала оживленнее. Время от времени он стряхивал с себя обнаглевшую саранчу или глупого геккона. Каждые полчаса вставал, осматривал песок, отряхивал пыльник. Мерзкие клещи чуют всех издалека, к утру он нашёл на плаще двух. Температура упала до тридцати трёх. Даже пить уже не так хотелось в такой прохладе. Плохо, что стало его клонить в сон. Он снимал перчатку, стягивал респиратор, растирал лицо и вставал, чтобы пятый или шестой раз встряхнуть от клещей пыльник.

Когда стало светать, пыль на дороге от проезжающего транспорта не успевала садиться, а пешие люди с вёдрами и сетями шли и шли из Губахи по дороге.

Люди шли добывать себе пропитание, и тут он увидал её. Да, это была та задрипанная, худая баба в солдатских ботинках. Респиратора у нее, конечно, не было, лицо она просто завязала тряпкой. Перчаток тоже не было. Ожогов она, судя по всему, не боялась. Котомка на плече, там, видимо, фляга.

Зачем она шла, Горохов догадывался. Ни вёдер для саранчи, ни сетей, ни рыболовных снастей у неё не было. На охотника на дроф она тем более не походила.

Он чуть пропустил её вперёд и пошёл по барханам за нею. Между барханов нашёл небольшой камень, кусок рыжего базальта в один кило весом, взял его с собой.

Наконец, когда солнце уже полностью вышло из-за горизонта, баба свернула с дороги. Свернула не на юг, не туда, где степь разбита на участки и где на каждом втором длинном бархане ветер колышет сети с саранчой. Она свернула на север, туда, куда посторонним с дороги сворачивать нельзя.

Вот тогда он и прибавил шагу. Скрываясь за барханами, стал быстро её догонять. Да, тут нужно было действовать быстро. Может, она не одна тут ходит. Да и до дороги совсем недалеко.

Он умел ходить по степи так, что его почти не было слышно. И обувь у него была специальная, дорогая, хорошая. Она поняла, что её кто-то преследовал только тогда, когда крепкие пальцы схватили её за шею чуть ниже затылка.

— Ой, — заверещала она, даже не пытаясь повернуться, чтобы посмотреть, кто её схватил, — ой, ой, чего вы? А-а-а…

Он сразу свалил её на бархан, лицом вниз, вдавил её лицо в песок:

— Не ори, — говорил он с нехарактерной для себя хрипотцой, — пасть закрыла, паскуда, закопаю в бархан. Башку от песка поднимешь, я её тебе размозжу. Поняла?

— Ой, песок горячий, лежать не могу.

— Не бреши, песок не горячий… и прекрати орать, а то убью…

— Нет у меня ничего, пустая я, только иду траву искать, — стала говорить баба, но уже заметно тише.

Она всё поняла.

— Врёшь? — Сказал он и сдёрнул с её плеча котомку. Как будто собирался её осматривать.

— Нет, не вру, не вру, только иду траву искать, — божилась она.

— А Вадюха где?

— Вадюха, какой Вадюха? — Спрашивала баба с заметной задержкой.

Геодезист понял, что вопрос она поняла и Вадюху она знала.

— Вадюха, кореш твой, что с тобой крутился. Где он? Он мне денег должен.

— Вадюха? — Она всё не понимает.

Горохов давит ей на шею, пытаясь вогнать её правую щёку в песок:

— Не смей мне врать, гнида, закопаю тут, ты тёрлась с Вадюхой всегда.

— Да я с ним не тёрлась, я его и знать-то толком не знала, так, иногда травой делились, — хнычет баба.

— Где он?

— Нет его уже.

— Сторчался, что ли?

— Да, сторчался, сторчался… Недавно.

— Ладно, понял, по-человечески ты не понимаешь, ну, тогда будем говорить по-плохому, вы, торчки, по-человечески никогда не понимали, уроды, — продолжал он, сжимая её хлипкую шею в своих сильных пальцах.

— Ой, всё… Ой, не надо так… Да не ломай шею, дышать не могу… Всё, не надо… Сейчас всё скажу.

— Где Вадюха?

— Дай хоть отдышаться-то…

Он опять сжал ей шею.

— Нет его, и не будет больше, — простонала она. — Нет. Кончился Вадюха.

— Где он?

— В санаторий его отвезли.

«Ну, вот, главное слово сказано, дальше будет легче».

— Кто отвёз?

— Да кто-кто, кто всегда отвозит. Люди Ахмеда. Лёва бармен, мразь, его сдал им.

— А что это за санаторий?

— Не знаю, никто не знает, туда всех отвозят… Отпусти шею…

— Всех торчков? — Спрашивает Горохов.

— Нет, всех, совсем всех, и прокажённых тоже, и стариков.

— А где он, кто там хозяин?

— Ой, отпусти, мне шею всю сломал. Не могу дышать, песок во рту. Тьфу… Тьфу…

— Где он и кто там хозяин?

— Не знаю, не знаю, Ахмед там хозяин, как кого туда определить, то ему маякуют, он людей присылает, а где этот санаторий, так только люди его знают. Сам оттуда ещё никто не возвращался, — пищала баба. — Кажется, на юг надо ехать… Но я не знаю…

— А почему его зовут санаторием?

— Говорят… Ну, слышала я такое, что доктор Рахим говорит прокажённым с последней стадией, что им нужно в санаторий… Но это я слышала через десятые руки…

Горохов её отпустил, достал из кармана пыльника камень и положил ей между лопаток:

— Это мина, детонатор настроен на колебание корпуса, пошевелишься — она взорвётся.

— Это мне не встать теперь? — Хныкала баба.

— Таймер на десять минут взведён, потом можешь встать.

— Сумка, сумка моя где? — Волновалась баба, стараясь не шевелиться.

Геодезист кинул ей под нос сумку, чтобы не волновалась. Баба схватила её, а он пошёл к дороге.

«Да, немного, совсем немного узнал. С санаторием связан бандит Ахмед. Может быть, доктор Рахим. Можно сказать, что ночь прождал зря».

Он дождался, пока на дороге никого не будет, и только тогда перешёл её.

Дела в этом месте у него ещё не кончились, он пошёл туда, где виднелись столбы, обозначающие участки, и колыхались на барханах сети со свежей саранчой.

⠀⠀