Постепенно солнце залило всё вокруг. И его одежда стала просыхать. Он всё ещё опасался шестиногих, но чем дальше шёл, тем больше сомневался, что эти существа решатся бродить по этой зелёной скале. Только за первый час пути он видел тут четырёх пауков. Но ни пауки, ни возможное преследование зурганов не отвлекали его от мыслей. А мыслей у него в голове было предостаточно. И все они — ну почти — так или иначе касались их общей знакомой.

— Миша.

— Что? — проводник остановился и стряхнул со штанины клеща.

— Слушай, а Церен ты давно видел?

— Давно. Уж и не знаю, какая она сейчас.

«Лучше тебе и не знать». Горохов вспомнил женщину, которая была очень похожа на умирающую и из которой ко всему торчали какие-то трубки. И пока уполномоченный вспоминал Люсичку, Миша вдруг добавил:

— От неё недавно ко мне человек приезжал.

— Человек от неё? — переспросил Горохов.

— Ага, привет передавал. За месяц до сезонов воды как раз…

«Два месяца назад… Привет передавал? Ну да, конечно, привет…».

Горохов отлично понимал, что Люсичка не та женщина, что будет передавать кому-то какие-то приветы.

— Она, наверное, просила тебя за реликтом сходить?

Миша поворачивается и глядит на него пристально, но сначала ничего не отвечает, а потом снова начинает движение и говорит:

— Я не знаю, что это ты такое назвал.

— Прозрачное биологическое вещество, оно очень им нужно, пророк называл его реликтом, она в последний раз просила меня найти ей это вещество, — объясняет Горохов.

Конечно, вот так вот просто об этом говорить было нельзя, Люсичка просила его никому об этом не рассказывать, но уполномоченный хотел знать всё о деле. И хотел знать, вовлечен ли во всё это Шубу-Ухай. И тут проводник снова останавливается и снова смотрит на него; кажется, он удивлён.

Сомнений у Горохова не осталось. Миша был в курсе. И, зная об этом, Андрей Николаевич продолжает:

— Ты не волнуйся, Миша, она мне ещё сказала, что ты знаешь, где искать это вещество.

Миша так и стоял неподвижно, и уполномоченному пришлось тоже встать рядом. Он ждал от проводника ответа, и тот, поняв это, наконец ответил:

— Я не знаю, где искать это.

— Ну, не знаешь и не знаешь, — как-то сразу согласился Горохов. — Просто Церен… это нужно Церен, очень нужно.

Он хотел было уже пойти, но Шубу-Ухай произнёс:

— Я знаю человека, который знает.

— Ну и отлично, — говорит Андрей Николаевич. Он уже разворачивается и хочет двинуться вперёд, но проводник останавливает его:

— Подожди.

Горохов замирает, а Шубу-Ухай смахивает с его рюкзака клеща. И они снова идут. Миша опять идёт первым и, не оборачиваясь к уполномоченному, спрашивает:

— А ты, что, думаешь пойти за этой штукой?

— А ты, что, сам собирался? — в свою очередь спрашивает Горохов. «Ага…». Шубу-Ухай почти всегда так отвечал, когда соглашался с чем-то, но на этот раз он отвечает иначе, серьёзнее, что ли:

— Собирался, — и, помолчав, добавил: — Человек, приезжавший от Церен, сказал мне, что без этого она… болеет.

«Без этого она болеет… Ну, наверное, можно сказать и так».

Горохов теперь молчит, идёт, стараясь не задевать одеждой и рюкзаком растительность, уж больно тут много клещей и пауков.

И ему есть о чём поразмыслить.

«Если так подумать… С Шубу-Ухаем можно пойти в степь. Поискать реликт. Как он поведёт себя в сложной ситуации, конечно, неясно, но то, что в горах и песках он не пропадёт — это понятно. Уж обузой не будет точно, — и опять уполномоченный восхищается Люсичкой. Он даже усмехается почти радостно: — Ты глянь на неё… Вот баба какая ушлая, она ведь специально дала мне наводку на Мишу, знала ведь, что мы с ним поладим, знала, что заговорим о её насущной просьбе».

Конечно, с его болезнью ему было бы неплохо найти реликт, может, и правда сектанты его вылечат.

«Вылечат!».

Уполномоченный не хотел даже про себя думать, что для полного излечения ему придётся поменять «корпус». Он прекрасно помнил слова, сказанные ему пророком, человеком с прозрачной кожей:

«Мы соберём вам новый корпус. В нём не будет грибка… Для этого нужно просто добыть реликт… Просто…».

И они с Мишей идут по зелёному склону, спускаясь всё ниже и ниже; несколько минут молча, а потом вдруг Андрей Николаевич задаёт проводнику вопрос, который тот ну никак не ожидал услышать:

— Миша…

— А…

— А ты мог бы ещё разок сходить на север?

Проводник даже не поленился обернуться, чтобы посмотреть на уполномоченного, и лишь после этого отвечает:

— Ну, так-то можно сходить. Ты ходишь хорошо… Дойдём быстро. Дней за пятнадцать.

— Нет, — говорит Горохов уверенно. — Нет. Идти придётся с теми, кто ходит плохо.

— С женщиной? — сразу предполагает проводник.

— Да. С женщиной.

— Это плохо, — говорит Шубу-Ухай. — Ты же видишь, как по горам ходить. Нет, с женщиной в горах плохо. Днём жарко будет, ночью страшно будет. Плакать будет. Она даже воду себе нести не сможет, оружие нести не сможет…

«Тем более, что ей придётся нести ребёнка».

— Значит, ты водил женщин на север? — продолжает уполномоченный.

— Один раз… Мы с мужиками всё прокляли в том походе, — отвечает Миша. — Заказчик нам ещё денег дал. Сверху.

— Значит, на север по горам ходят одни мужики?

— Ага… Богатые, злые… — раскрывал проводник. — Без баб… Смеялись, говорили, что своих баб на этой стороне бросили. А там, на севере, найдут себе новых. Молодых. Говорили, что там много молодых баб, красивых… Которым деньги нужны.

— Это правда, — соглашается Андрей Николаевич.

— Ты видел таких? — интересуется Миша.

— Да, видел.

— Говорят, они все худые там.

— Да, все худые. Скорее стройные, — соглашается Горохов.

— Думаешь, у них мало еды?

— Еды у них навалом. Просто считают, что жир — это некрасиво. А стройная женщина — это красиво.

— Худые и красивые? — сомневается проводник.

— Ну, так тоже бывает, — говорит Горохов, вспоминая аппетитную красотку из консульства, что давала ему свой телефон. — Ещё они носят короткие юбки.

— Юбки? — произносит Миша уважительно. — Юбки — это красиво. А короткие — это… до колен?

— Ещё короче, — отвечает уполномоченный. И тут же удивляется: — Миша, но ведь ты же ходил на север, ты, что, там северных баб не видел?

— Да нет, не видел… Мы водим людей до Малькаука. Как он появится, мы им его покажем, и домой, а дальше они сами.

— А Малькаук — это где?

— Это? Это сразу за болотом, почти в горах, охотничий посёлок, рыбаки там тоже живут, — поясняет Миша, — от него два дня на машине или день по Оби — и Салехард будет.

После этого они замолкают. Солнце поднимается всё выше, а они идут и молчат, и каждый думает о своём.

К одиннадцати утра усталость стала давать себя знать, как раз к этому времени спуск по зелёному склону закончился, и начался хоть и не крутой, но подъём. Конечно, скорость движения их снизилась, и люди стали искать место для привала.

Это, как и в прошлый раз, была скала с хорошей, глубокой тенью, где было относительно прохладно. Горохов думал пообедать подсохшим крахмалом, семечками и вяленым мясом, но Миша выпил воды, взял ружьё и решил поискать хорошей еды.

— Я видел козодоев пару раз, ещё там, на склоне.

«Да, один козодой на двоих, в принципе, на обед хватит, хотя это, конечно, не дрофа… В общем, было бы неплохо, — а ещё он опять восхитился своим проводником. — Двужильный он всё-таки».

Уполномоченный уселся под отвесной скалой, стал глядеть по сторонам, нет ли какой опасности, а ещё на юрких гекконов, что бегали по отвесной стене в поисках клопов. И прождал Горохов так, наверное, полчаса, так и не услыхав выстрела. А ещё он думал об их разговоре про реликт.

Когда охотник вернулся, ни козодоя, ни дрофы у него с собой не было.

— Не нашёл, — пояснил Шубу-Ухай. — Можно было бы пройти дальше на север, там тихое ущелье небольшое, там что-то точно есть, но это долго.

И при этом он показал уполномоченному пять крупных яиц дрофы:

— Сейчас запеку… Песка нет, я запеку их на скале. Соль у меня есть. Будет вкусно.

— Ты же говорил, что не разоряешь кладки, — с лёгким укором заметил уполномоченный.

— Не разоряю, — тут же ответил проводник, — но мужиков не было, нашёл две кладки, баб бить не стал, взял из одной кладки три яйца, из другой два. Там ещё остались яйца. Сейчас крахмал поедим и всё остальное, а пока будем спать — яйца испекутся.

Они так и поступили. Потом Миша лёг спать первый. А Горохов, достав оптику из кобуры, положил её себе на колено, а перед собой поставил баклажку с водой и засёк время. Пятнадцать минут.

В половине пятого Миша его разбудил, и когда уполномоченный пришёл после сна в себя, положил перед ним яйца, скорлупа которых уже была раздавлена. Три яйца, кусок сушёного хлеба, коробочку с солью. Пальцы у Миши были грязные, и на скорлупе яиц остались их отпечатки.

— Пробуй, это мой способ их печь, — сказал проводник с некоторой долей гордости.

Горохов, чуть сполоснув руки, стал снимать с яиц скорлупу и удивился тому, что сами яйца достаточно мягкие. Оказалось, что желток в них не схватился. Он жидковатый.

— Соль, — проводник услужливо поднёс ему солонку. — Надо в жёлтое сыпать соль.

И когда уполномоченный сделал всё, как он просил, и попробовал яйцо, Миша сразу спросил с надеждой:

— Ну?

— Вкусно, — ответил Андрей Николаевич. — Да, вкусно.

— Я сам придумал! — с гордостью сообщил Шубу-Ухай. — Главное — не класть яйца на солнце. Нужно класть рядом, чуть в тенёк. Между горячих камней.

Это было обычное яйцо всмятку, такое подавали в ресторанах в Соликамске. Но откуда знать про это обычному охотнику из Серова? Куриные яйца для простых людей были непозволительной роскошью, а яйца дрофы все пекут в раскалённом песке, а там они почти всегда получаются крутые. А другие охотникам и не нужны, иногда они несут их целый день в кармане, чтобы съесть ночью. Да и то это делают редко. В крайних случаях, так как яйца очень дорогие. В некоторых местах за одно яйцо можно получить пять патронов для ружья.

— Да, очень вкусно, — повторяет уполномоченный. Пусть этот необычный человек думает, что удивил его. — Это ещё надо суметь так всё высчитать, чтобы в камнях получилось такое, — хотя, честно говоря, запечённая Мишей в песке дрофа — вот что показалось ему действительно вкусным. Но проводник этой простой похвале улыбался так, как будто его похвалили за самый удачный выстрел в его карьере. И при этом согласно кивал:

— Ага, ага… Это надо суметь… Это непросто.

«Странный он всё-таки».

Им предстоял новый подъём, хотя, как и предупреждал Шубу-Ухай ещё до начала похода, теперь подъёмы будут не таким крутыми, как в начале, и не такими длинными.

Он взглянул на термометр: сорок четыре градуса. Странное дело, тут, в горах… возможно, он привык уже к своему рюкзаку, но сейчас уполномоченный не чувствует ни жары, ни излишней усталости.

Он шёл за Мишей легко, сапоги просохли, он снимал их, когда спал, одежду и рюкзак тоже. Солнце высушило и грунт, он теперь не «едет» под ногами. Горохов прикинул, что до ночи в таком темпе они могут пройти километров пятнадцать, даже несмотря на подъёмы. И Шубу-Ухай тоже идёт бодро, подтверждая его оптимистичные предположения. И так продолжалось до середины подъёма, а потом… На одном ничем не отличавшемся от всех прочих вздохе у него запершило в горле. Нет, он не курил на привале, после сна, сигареты в пачке ещё не высохли, но всё равно ему захотелось откашляться. И он, присев, чтобы не покатиться назад, уперся одним коленом в грунт, одной рукой схватился за край острого камня, торчащего из земли, другой рукой оттянул маску и стал кашлять. Кашлять тяжело, собирая и выплёвывая бурые сгустки мокроты. Уже и слезы навернулись на глаза, и пот его пробил лишний раз, даже рвотный рефлекс легко помаячил где-то в его сознании, а он всё ещё не мог отхаркаться и выплюнуть из себя всё лишнее. Наконец у него перестало щекотать в горле, он вытер рукавом слезы и отдышался. Ему стало легче, и уполномоченный первый раз за всё это время поднял глаза на своего проводника. Тот стоял метров на семь-восемь выше него и с деликатностью простого человека смотрел куда-то в сторону. Смотрел и ничего не говорил. А Горохов снял с рюкзака почти пустую баклажку и допил из неё всю воду, выбросил пластик и сказал потом:

— Ну ладно, всё… Пошли.

⠀⠀