Главное — дышать носом и не опускать лицо в воду. Носом, потому что над рекой, возможно, висят красные споры; хотя ветра нет, а они тяжелы и без ветра быстро падают, но всё равно он дышит носом. Плыть с одной рукой, во всей его одежде, в сапогах, с пистолетом и флягой было очень тяжело. Одежда намокла и стала тянуть его на дно, а уж про пистолет и говорить нечего. Он был словно кирпич в рукаве. Горохов больше сил тратил на то, чтобы не утонуть, а не на то, чтобы двигаться. Он не видел, насколько успешно его продвижение к берегу, а вот течение чувствовал прекрасно. Уполномоченный буквально за минуту успел устать, но продолжал плыть, и единственное, что его успокаивало, так это то, что огни лодки были уже достаточно далеко от него. Лодка уходила всё дальше на север, а значит, его ещё не хватились.

Рыбы. Ну, о них лучше не думать. Говорят, что стекляшки к вечеру опускаются на дно. У них на темени есть пятно, которым они чувствуют свет, ночью они не кормятся. Да и не были стеклянные рыбы главной опасностью в реке. Тут водилось кое-что похуже. Например, щуки. Уродливые создания, на четверть состоящие из огромной пасти с зубами-крючьями. Вот эти трёх-, а иной раз и четырёхметровые твари были самыми опасными в реке. Щука, вцепившись в человека, начинала мотать башкой туда-сюда и могла запросто размотать, разорвать его, оторвать руку, ногу или вырвать часть тела непрерывными, судорожными движениями своего корпуса. А ещё в глубоких местах реки, в омутах, залегают огромные бегемоты, некоторых из которых могут запросто ударом из глубины перевернуть маленькую лодку с мотором. И это были только те рыбы, о которых Горохов знал.

Больше всего ему мешал плыть пыльник, лёгкая ткань которого, намокнув, вдруг стала не такой уж и лёгкой. Левая, свободная рука уже заметно устала, он и не заметил, как стал работать правой. И та, конечно же, начала болеть; иногда боль, когда он по неосторожности прилагал серьёзное усилие, была резкой, острой.

Но он уже не обращал внимания на это. Как и на наваливающуюся усталость.

Плыть, плыть, пока есть хоть капля сил. Вот только дышать носом у него уже почти не получалось. Слишком интенсивно он работал, чтобы ему хватало размеренного дыхания носом. Вода, похожая на бульон, попадала и в нос, и в рот, она имела стойкий и привычный щелочной привкус, сразу вызывала оскомину, желание отхаркаться и промыть нос. Но с этим можно было мириться. Больше всего его начинала донимать усталость. Он стал уже подумывать о том, какую вещь выбросить, чтобы облегчить себя.

Но от чего он мог освободиться? Пыльник? Оружие? Но как потом выживать в степи без этих главных для выживания вещей. Про флягу Горохов даже и не думал, уж лучше утонуть сразу, чем оказаться в жаре без воды и спрятанных в тайнике вещей. Он больше не вспоминал про лодку. Под очки уже попала вода и начала жечь глаза, но Андрей Николаевич продолжал плыть, понимая, что силы уже на исходе. На исходе. Но тут впервые за весь заплыв он увидал перед собой чёткую чёрную стену. Рогоз! Берег! Ну наконец-то! Это придало ему сил.

Боль в руке, усталость, нехватка воздуха, опасение вдохнуть споры, — всё сразу отошло на второй план, теперь он надрывался только, желая достичь берега. И вот она, чёрная стена прибрежных зарослей, он наконец коснулся сапогом твёрдой поверхности.

Твёрдой! Нога провалилась в ил. Горохов всё равно был рад. И ничего, что ноги утопают в иле чуть не по колено, ничего, что местные твари, наверное, рыбы-стекляшки, перепуганные им, путаются в ногах и полах пыльника, главное, что он уже мог идти, но выходить не спешил. Уполномоченный, стараясь дышать носом и делать вдохи как можно реже, достал из воды флягу…

Какая-то тварь схватила пыльник, стала его дёргать, но и это не отвлекло его. Он, почти не дыша, стряхнул с фляги воду, забрался в тайник и вытащил оттуда респиратор. О, с каким удовольствием он его нацепил! Наверное, это был первый раз в его жизни, когда уполномоченный был так рад маске. Теперь, когда она была на лице, он смог широко открыть рот и вдыхать, вдыхать, вдыхать этот едкий речной воздух. Но надышаться ему не дала тварь, которая трепала его одежду, и он, по-прежнему утопая ногами в мягком речном грунте, пошёл к берегу.

Рогоз стоял перед ним сплошной стеной, и через него приходилось пробираться, на него посыпались тучи спор. Он, конечно, не видел их в темноте, но знал, что они красные. Сейчас для этой красной мерзости не сезон, но и сейчас они опасны. Они всегда опасны. Главное — их не вдохнуть, не дать им попасть в лёгкие.

Горохов продрался через рогоз, что без тесака было сделать непросто, а сразу за зарослями высился обрыв, на который с одной рукой он едва смог подняться. Мокрый, грязный, весь в смертельно опасной пыльце, с больной рукой и слезящимися глазами, с перхотью в горле и жжением в носу, он хотел упасть прямо тут, на этой круче. Вот только делать этого было нельзя. Ноги трясутся от напряжения, но уполномоченный понимал — нужно уходить, и уходить быстро. И не только потому, что рядом река с её мерзким рогозом. Главная опасность — это Люсичка. Как только она поймёт, что он сбежал, она вернётся. Потому что его теперь нельзя оставлять в живых. Во-первых, она похитила большую научную ценность. А во-вторых, Горохов единственный, кто об этом мог рассказать. Возможно, его уже ищут, осматривая лодку. И найдут лишь Яшку-стюарда. Так что вернутся. И у них наверняка есть коптер с тепловизором. Тепловизор в темноте следов на песке, конечно, не разглядит, а вот его Горохова, очень даже «увидит».

До рассвета час. Нужно было уходить, и он, напрягая последние силы, пошёл на восток. Стараясь выбирать твёрдый грунт, чтобы не оставлять следов: они ведь и утром будут искать.

Было бы хорошо, если бы поднялся ветер. Вот только ко всему прочему его начинала разъедать кислота, вырабатываемая речными амёбами. Горло, да и всю носоглотку, раздирало. Появился зуд в паху и между лопаток, но хуже всего дело обстояло с глазами. Он остановился. Как бы ему этого ни не хотелось, как он по привычке ни экономил воду, но глаза всё-таки нужно было промыть. Ему совсем не хотелось терять зрение даже частично. Это в степи смерти подобно. Он остановился, прижал флягу к животу локтем сломанной руки, стянул зубами перчатку… Даже промыть глаза, имея одну руку — целая операция. Но всё же он промыл их. И с удовлетворением отметил, что жжение сразу уменьшилось. Носоглотка тоже нуждалась в воде, но нет… Жжение в горле и носу он готов был терпеть. Андрей Николаевич даже не сделал глотка, воду нужно беречь. Днём тут будет под пятьдесят, а УК-костюма с охлаждением у него больше не было.

И он, закрыв флягу, пошёл на восток, подальше от реки, ему нужно было пройти десять километров, дальше вглубь степи его искать не будут. У них на лодке не было транспорта, а догнать и поймать его пешком у людей Люсички никаких шансов. Уж в чём-чём, а в этом он был уверен.

Вокруг, шурша крыльями, пролетала саранча. Судя по шелесту, тяжёлая, жирная, калорийная. Ему очень хотелось есть. Будь он уверен, что его не ищут, включил бы фонарик — дурное насекомое всегда интересуется светом — и ловил бы её рукой, фуражкой. Тут же, откусывая ноги и головы, ел бы её без соли, сырой, как в детстве. Голодным бы точно не остался. Но сейчас даже маленький фонарик из фляги включать нельзя. А ещё нельзя останавливаться — нужно уходить от реки дальше. Ему ещё два часа идти на восток. Только там он будет чувствовать себя в безопасности.

Небо на востоке покраснело. У него, конечно, слезились глаза, но Горохов всё-таки мог различить изменение цвета. Да и саранчи стало меньше. Скоро утро. Солнце. А у него чешется всё тело, особенно в промежностях. Да, там. Он знает, что будет дальше.

Конечно, он не умрёт от речной воды. Но зуд уже начинал его донимать по-настоящему. Если в носоглотке и горле всё отекло, но перестало болеть и чесаться, то голова под фуражкой просто горела: почеши, почеши темя, почеши затылок и за ушами. И уши тоже чешутся. Такого сильного зуда с ним никуда не случалось, это и понятно: он столько не плавал в речной воде.

А ещё отёк на руке увеличился. Но на это уполномоченный внимания не обращал, рука не болела, только ныла — и то хорошо.

В довершение всего, когда начали высыхать сапоги, начался зуд ног. И если голову, а при старании и спину, можно было почесать, то ноги были абсолютно недоступны.

Но он, стараясь не замечать всего этого, упрямо шёл и шёл прямо на восход. Пока в двух километрах от реки не услышал знакомый стрёкот. Это не саранча, саранча в предрассветной дымке уже начала прятаться в барханы. Так стрекотала сколопендра. Она была за соседним барханом. Бог знает, что у неё на уме. Опасная тварь, как правило, охотится из засады. Но может с голодухи взобраться на бархан и брызнуть кислотой оттуда. Уполномоченный замер и, стараясь не шуметь, левой рукой с большим трудом достаёт из потайного кармана пистолет. Пистолет с восьмью патронами против сильного, быстрого и очень стойкого животного? Нет, конечно. Горохов потихоньку пошёл обратно, обошёл по дуге то место, где услышал сколопендру, и снова взял курс на восход. Но теперь он не выпускал оружия из руки.

Солнце уже полностью вышло из-за горизонта, а он всё ещё шёл на восток. Шёл, старясь не смотреть на белый круг, стоило взглянуть — и сразу начинали слезиться глаза, появлялась резь. Речная вода всё-таки давала о себе знать. Андрей Николаевич выпил много воды на лодке, но с того времени, как вылез на берег, он уже дважды останавливался и отпивал из фляги по пять глотков. Во-первых, ему было реально плохо, и первый раз он попил, чтобы хоть как-то облегчить дыхание, а второй раз — когда почувствовал, что у него поднимается температура, и ему нужно было запить таблетку. Эти водопои были ещё и временем передышки. Он останавливался и осматривался. Смотрел в бесконечное синее небо, пытаясь своими воспалёнными глазами увидеть там чёрную точку коптера.

Нет, ничего не было. Пустыня как пустыня, без малейшего признака существования человека. А солнце тем временем взлетало всё выше, и с ним повышалась температура. И зуд, который, казалось, потихонечку притихал, вдруг ожил. И стал ещё нестерпимее. Хоть раздевайся и чешись. И разувайся. В сапогах всё ещё было сыро, но уже жарко. Он сжимает и разжимает пальцы на ногах. Как бы ни хотелось ему сесть и разуться, заодно и отдохнуть, но на это нет времени, нужно уходить от реки как можно дальше.

«Только не думать об этом».

Он, не останавливаясь, шёл вперёд, щурясь на восходящее солнце.

И случайно взгляд его упал на предмет в песке. Предмет. Это то, что пустыня не производит. Красный, выцветший на солнце пластиковый цилиндрик. Ружейная гильза двенадцатого калибра.

Её вымело ветром из бархана, и он сразу её заметил. Это могло значить всё, что угодно. Но первое, что приходило на ум: казачье кочевье где-то рядом. А это значит, рядом вода и еда. И транспорт.

Он сразу влезает на тот же бархан, на котором заметил гильзу. И смотрит по сторонам. И, конечно, замечает то, что и рассчитывал увидеть. Меньше чем в трёх километрах от него белела длинная, но невысокая, метров в шесть-восемь, дюна. И над нею красными зубами торчали камни.

Отличное место для стоянки казачьего коша. Для стойбища. Он сразу пошёл в ту сторону. Именно на казаков он и рассчитывал, когда прыгал в воду с лодки. Вот только одно его смущало. Он не видел на окрестных барханах сетей, и даже штанг под сети не было. Казаки не ловили саранчу? Хотя барханы были, что называется, «саранчовые». Он шёл дальше и смотрел по сторонам, и опять не видел того, что подтверждало бы человеческое присутствие. Ни следов людей, ни следов покрышек. Но уполномоченный не останавливался. Продолжал идти, надеясь, что свои сети казаки поставили с другой стороны дюны. Меньше чем через час он, уже заметно выдохшийся и изнемогающий от зуда и жары, влез на дюны и заглянул вниз. Да, люди тут жили. Долго жили. Но сейчас их тут не было. Откочевали. Ушли. Он, чтобы не жариться на солнце, спустился вниз, в чёрную тень камня. Присел там, переводя дух. Нельзя было обнадёживать себя столь лёгкой удачей. Теперь же у него был отличный повод, чтобы отчаяться. Но уполномоченный не был готов сдаваться. Стоянка брошена давно, может быть, месяц назад; куда откочевал курень — одному богу известно. Но… Казаки никогда не отойдут далеко от реки. Река — это рыба, рыба — топливо. И деньги. Именно за удобные места на реке у казаков вспыхивали ссоры не менее свирепые, чем за колодцы. Колодцы. Уполномоченный встаёт и идёт от одного камня к другому, стараясь не выходить из тени. Тут должна быть вода. В пустыне нет ни одного стойбища, ни одного блокпоста, в котором не было бы воды. Они и возникают всегда вокруг колодцев, где в глубине, в линзах, собрана отличная вода. Но ни один казачий курень никогда ни одному чужому не покажет колодца своего стойбища. Так что… колодец где-то здесь, но он спрятан. Закопан. А как хорошо было бы найти его, сначала выпить много-много воды, а потом и помыться. Смыть с себя едкую грязь из реки, от которой кожа стала красной и раздражённой. От которой всё ещё слезились глаза и была воспалена носоглотка. Он остановился под одним из камней и там увидел выбитый на камне список имён. Имена были полные — мужские, женские. И сокращённые детские. Их было не менее двух десятков. Это был список покойных. В степи надгробий не ставят. В этом нет смысла. Их всё равно заметёт песком. Мёртвых записывают на камнях.

Рядом со всеми мужскими именами стояла буква «П». Это значило, что казак погиб, «полёг» в бою. Только у одного мужского имени такой буквы не было. Человек умер своею смертью. В общем, место это было обжитое, и колодца здесь не могло не быть.

⠀⠀