Морозный ветер с Невы, пронизывающий и безжалостный, встретил Бугрова на крыльце здания УНКВД ЛО. Он стянул ушанку глубже, закутался в воротник шинели и на секунду задержался, переводя дыхание. После душного, пропитанного запахом бумажной пыли кабинета Ермакова этот ледяной воздух казался почти чистым. Почти. Под ним все равно витал тяжелый дух горящего города — гарь, копоть, тлен.

Он прошел мимо часовых, кивком ответив на их молчаливое, уставшее внимание, и окунулся в полумрак центрального подъезда. Здесь было тихо. Лишь далекий, мерный стук метронома из репродуктора где-то на втором этаже отбивал время: раз в секунду. «Спокойно». Значит, воздушной тревоги нет. Пока.

Бугров поднялся по парадной лестнице, мраморные ступени которой были покрыты слоем утоптанного снега и грязи, прошел вглубь здания. Его путь лежал не в кабинеты руководства, а вниз, в подвалы, где ютились службы, не требовавшие окон, — архивы, склады, а также технический отдел.

Он нес в руках небольшой, плотный пакет из коричневой бумаги, перевязанный бечевкой. Это был его пропуск. В Москве, получая снаряжение, он отдельно, по секретному списку, принял сверток для передачи старшему лейтенанту Верстову. В списке значились радиолампы 6П3С и 6К7, набор угольных резисторов, несколько катушек обмоточного провода и пачка слюдяных конденсаторов. В осажденном городе эти предметы были ценнее хлеба. Ценнее, чем некоторые жизни.

Спуск в подвал встретил его ледяным, сырым дыханием. Бетонные стены, покрытые толстым слоем инея, блестели в свете редких, тусклых лампочек. Под ногами хрустел песок, рассыпанный для впитывания вечной влаги. Воздух пах ржавчиной, озоном и еще чем-то — едким, химическим, смешанным с запахом перегретого металла и пайки.

Дверь в лабораторию технического отдела была обычной, деревянной, но с усиленной железной накладкой и глазком. Рядом на стене висела самодельная табличка из фанеры, на которой химическим карандашом было выведено: «ТО. Вход по пропуску. Стучать». Бугров постучал костяшками пальцев — два коротких, один длинный, как было условлено при первом контакте по телефону.

Из-за двери донесся приглушенный скрежет щеколды, и она отворилась на несколько сантиметров. В щели показалось худое, бледное лицо в стальных очках с круглыми линзами. Глаза за стеклами были умными, усталыми и недоверчивыми, как у ученой совы, потревоженной в своем дупле.

— Майор Бугров?

— Так точно. С пакетом из Москвы.

Дверь открылась шире, пропуская его внутрь.

Лаборатория представляла собой длинное, низкое подвальное помещение, разделенное на несколько отсеков самодельными перегородками из фанеры и заставленное стеллажами. В воздухе висела сложная смесь запахов: едкий запах кислоты и канифоли, сладковатый дух перегретого текстолита, тяжелый дух озона от высоковольтных разрядов и вездесущая въедливая вонь копоти — несколько самодельных масляных ламп коптили под потолком, пытаясь дать не столько свет, сколько хоть какое-то тепло.

В центре одного из отсеков стоял большой стол, заваленный аппаратурой. Бугров узнал несколько знакомых по курсам радиодела корпусов: блоки питания с торчащими лампами, самодельные генераторы, разобранный приемник. Над столом на импровизированной стойке из водопроводных труб был укреплен поворотный вибратор пеленгатора. Провода, словно лианы, опутывали все вокруг, спускаясь со стеллажей, уходя в темные углы, где мерцали слабыми огоньками контрольные лампочки.

За столом спиной к ним сидел человек и что-то паял. Слышалось тихое шипение паяльника, и чувствовался запах горелой канифоли. За столом сидел старший лейтенант Верстов. Он был еще моложе, чем ожидалось, лет двадцати пяти, его спина, ссутулившаяся над столом, и резкие, угловатые движения рук выдавали колоссальную усталость и концентрацию внимания.

Человек в очках, впустивший Бугрова, жестом указал на табурет у стены.

— Присаживайтесь, товарищ майор. Павел, гости.

Человек за столом вздрогнул, словно его выдернули из глубокой воды, и медленно обернулся. Его лицо было худым, почти мальчишеским, но с глубокими тенями под глазами. На нем была поношенная гимнастерка без погон, закатанная по локоть. На левой руке у кисти красовался свежий, аккуратный ожог от паяльника.

— Верстов, — коротко представился он, вставая.

Его взгляд сразу упал на пакет в руках Бугрова. В глазах вспыхнул профессиональный жадный интерес. Бугров протянул сверток.

— Из Москвы. По списку. Радиолампы, резисторы, провод.

Верстов почти выхватил пакет, разорвал бечевку и с хирургической внимательностью начал разбирать содержимое, раскладывая детали на свободном клочке стола. Его пальцы, тонкие и длинные, слегка дрожали — от холода или от переутомления, Бугров не мог определить, от чего именно. Но когда он взял одну из ламп, поднес к свету коптилки и стал внимательно рассматривать сетку и катод, дрожь исчезла. Руки стали твердыми, движения — точными.

— Качество… хорошее, — пробормотал он про себя. — Эти пойдут на предусилитель пеленгатора. Спасибо, товарищ майор. Вы не представляете…

Он оборвал речь, словно осознав, что говорит лишнее, и перевел взгляд на Бугрова. Теперь его глаза оценивали уже не пакет, а человека.

— Запчасти — это полдела. Вы докладывали о несанкционированной активности на нашем участке.

Верстов кивнул, отложил лампу.

— Да. С момента вашего запроса дежурим на трех частотах особого интереса. И фиксируем. — Он повернулся к столу, потянулся к стопке исписанных листков миллиметровки, лежавших под пресс-папье из гильзы от снаряда. — В день ликвидации вашего курьера в двадцать три пятнадцать была короткая передача. Длительность — сорок семь секунд. Частота — сорок два и три мегагерца. Ультракороткие волны, дальность уверенного приема в городских условиях — не более пяти-семи километров.

Он говорил быстро, сухо, как будто диктовал рапорт.

— Помехоустойчивость низкая, но для скрытной связи в пределах города — идеально. Аппаратура — не из числа штатных для наших частей связи. И не трофейная стандартная. Мощность передатчика небольшая, около пяти-семи ватт, вероятно, питание от аккумуляторов. Антенна — штыревая, компактная. Возможно, переносной комплект типа…

— Специального изготовления? — вполголоса спросил Бугров, вспоминая сводки по трофейному немецкому оборудованию.

— Похоже, но не точно, — покачал головой Верстов. — Скорее, специального изготовления, абверовское. «Чемоданчик». Но не это главное. Главное — радиопочерк.

Он отодвинул в сторону листки с цифрами и схемами.

— Он с характерным почерком работает ключом. Чувствуется небольшая неравномерность в длительностях точек, особенно в конце серии радиопередачи. Мой радист с абсолютным слухом это отмечал. Работа одного человека, — пояснил Верстов. — Нажатие на ключ. У каждого радиста своя рука, свой ритм. Это индивидуально. Как подпись.

Бугров понимал, противник — не автомат. Он человек. И он оставляет след даже в эфире.

— Вы можете отличить его работу от другой?

— Если он выйдет в эфир с той же аппаратурой и в том же режиме — да, — уверенно сказал Верстов. — Мы записали три сеанса за последние четыре дня. Все три — с одинаковыми признаками. Работает один оператор. Очень опытный, уверенный. Но эта задержка в начале… возможно, он левша или у него старый шрам на пальце. Неважно. Важно, что мы его узнаем.

— Местоположение? — спросил Бугров.

Тут Верстов нахмурился. Его пальцы снова легонько забегали по краю стола.

— Пеленгование на ультракоротких волнах в условиях города — задача нетривиальная. Сигнал отражается от стен, искажается. Наши посты пеленгации стоят на крышах Смольного, на Петропавловке и на Выборгской стороне. Триангуляция дает… эллипс погрешности.

Он развернул карту Ленинграда, лежавшую под стеклом. На нее были нанесены три круга с центрами в точках расположения пеленгаторов. Область пересечения этих кругов была размытой, вытянутой полосой.

— Вот здесь. — Верстов обвел зону карандашом. — Район от Обводного канала на юге до Лиговского проспекта на севере. Ширина полосы — около полутора километров. Точнее определить, увы, с имеющимися средствами нельзя. Но…

Он помолчал, глядя на карту.

— Но последний сеанс, вчерашний, в восемнадцать пятьдесят, был короче. И уровень сигнала на нашем северном посту был чуть выше. Я рискну предположить, что передатчик находился ближе к северной границе этого эллипса. Район Лиговки. Там частная застройка, разрушенные дома, товарные станции Витебской железной дороги. Много укрытий. Много «мертвых» зон.

В этот момент дверь в лабораторию снова скрипнула и внутрь, сбивая с плеч снежную пыль, вошел Косович. Его очки сразу запотели от перепада температур. Он снял их, протер, кивнул Бугрову и окинул взглядом лабораторию, будто считывая информацию с каждой детали.

— Товарищ майор, высыпал из архива все, что мог, по предполагаемым адресам. И доложил Верстову о световых сигналах.

— Капитан, — Бугров жестом подозвал его к карте. — Верстов локализует передатчик врага в районе Лиговки. Что у нас там по документам?

Косович подошел, снова надел очки, наклонился над картой. Его взгляд стал острым, цепким.

— Лиговка… — Он произнес слово медленно, как будто пробуя его на вкус. — Да. Район идеальный для транзитной явки. Факторы.

Он начал перечислять, отгибая пальцы на холодной, побелевшей руке.

— Первое: транспортная доступность. Витебская товарная станция, даже полуразрушенная, дает массу путей отхода и укрытий. Подъездные пути, склады, вагоны. Второе: плотность частной застройки. Деревянные дома, сараи, дворы-колодцы. Каменные дома тоже есть, но многие повреждены артобстрелами, жильцы эвакуированы или погибли. Контроль со стороны патрулей ослаблен. Третье: близость к воде — Лиговский канал, хотя он сейчас, конечно, подо льдом. Но летом мог использоваться как дополнительный маршрут. Четвертое…

Он замолчал, вглядываясь в карту.

— Четвертое: логистика. От Лиговки рукой подать и до Обводного канала, где убили курьера, и до склада номер семнадцать, где Митьков отметил Володю, и даже до Смольного — если идти по глухим дворам, можно уложиться в те самые восемнадцать минут, которые мы вычислили по графикам отсутствий Клюева.

Бугров слушал, его мозг работал, накладывая новые данные на старую схему. Пятна на карте соединялись, образуя узел.

— «Почтовый ящик» у трубы в нашем дворе, — тихо проговорил он, — световые сигналы с чердака на Красного Курсанта, склад на Лиговке, и теперь — пеленг на передатчик тоже в районе Лиговки. Слишком много совпадений для одного района.

— Это не совпадения, товарищ майор, — сухо сказал Косович. — Это центр их сети. Место, где сходятся нити. Явка. Или даже база.

Верстов, внимательно слушавший, покачал головой.

— База с передатчиком — это большой риск. Пеленгуем же. Скорее, место регулярных встреч или получения инструкций. Передатчик включают на короткое время, чтобы доложить о получении информации или получить новые указания. После сеанса аппаратуру, наверное, уносят.

— Или прячут там же, в одном из разрушенных домов, — добавил Бугров. — В подвале, в печи. Поднять пеленг на короткую передачу сложно, а искать потом каждый камень в развалинах — месяцы.

Он выпрямился, почувствовав, как отяжелевшие плечи ноют от усталости и напряжения. В лаборатории было чуть теплее, чем в коридоре, но холод все равно проникал сквозь китель, сковывая мышцы спины.

— Что еще по самим передачам? Шифр?

Верстов вздохнул, снова потянулся к стопке бумаг.

— Шифр… Предположительно ручной. На базе одноразового блокнота или книжного шифра. Передачи короткие, цифровые группы по пять знаков. Стандартная абверовская практика. Машинного шифрования нет — для него нужна более стабильная связь и более длинные сообщения. Это работа полевого агента или диверсанта. Профессионального.

Он поднял на Бугрова свой острый, усталый взгляд.

— Они здесь, товарищ майор. В городе. И они не просто шпионят. Они готовят что-то. Эти передачи… они идут в строгой привязке к событиям. После убийства курьера. После фиксации световых сигналов. Это отчеты. И, возможно, запросы на инструкции для следующего шага.

В лаборатории наступила тишина. Шипение паяльника где-то в углу, мерное тиканье метронома из-за двери — все это теперь звучало как отсчет времени до нового удара.

Бугров подошел к стене, где на гвозде висела более подробная, крупномасштабная карта центра Ленинграда. Его глаза нашли район Лиговки. Застроенный частными домами, с кривыми, непролазными зимой переулками, с остовами сгоревших зданий, отмеченных на карте черными квадратиками. Город в городе. Лабиринт.

— Нужно сузить поиск, — сказал он больше себе, чем другим. — Пеленг дает эллипс. Архивные данные? Косович, есть что по этому квадрату? Конспиративные квартиры, заброшенные магазины, подвалы, которые могли бы использоваться?

Косович, не отрываясь от карты, медленно провел пальцем по инею, выступившему на бумаге.

— Работаю. Но данных мало. Частный сектор хуже всего задокументирован. У нас есть списки домовладельцев на сорок первый год, но кто там сейчас живет, кто умер, кто уехал… Требуется обход, опрос. А это время. И риск спугнуть шпионов.

— Значит, нужна точечная работа, — заключил Бугров. — Не обход. Наблюдение. Мы знаем, что в этом районе работает передатчик. Знаем, что там же может находиться субъект Володя со склада. И знаем, что туда, возможно, ведут нити от нашего «почтового ящика». Ставим в районе наружное наблюдение. И ждем, когда они сами себя демаскируют. Или… — Он обернулся к Верстову: — Или провоцируем их на передачу. Контролируемо.

Верстов насторожился.

— Как?

— Через ту же Миронову, — сказал Бугров. — Мы контролируем канал. Она кладет в «почтовый ящик» то, что мы даем. Мы можем дать такую информацию, которая заставит их срочно запросить инструкции у центра. Или доложить об «успехе». И в этот момент ваши пеленгаторы должны быть наготове. Мы сузим эллипс до дома. До окна.

Верстов кивнул, в его глазах вспыхнул азарт технаря, получившего сложную, но решаемую задачу.

— Это возможно. Если передача продлится хотя бы минуту-полторы. И если они включатся в предсказуемое время. Но это риск. Они могут почуять ловушку.

— Риск есть всегда, — ровно ответил Бугров. — Но риск бездействия — больше. Они уже убили одного нашего курьера. У них есть карты секторов обороны. Они готовят следующий шаг. Мы не можем ждать, пока они его сделают.

Он посмотрел на Косовича.

— Ваша задача — к вечеру дать мне список из пяти-семи наиболее вероятных зданий в этом эллипсе по Лиговке. По критериям: укрывистость, наличие подвалов или чердаков, заброшенность, но с возможностью скрытного доступа. И привязку к возможным путям подхода и отхода.

— Будет сделано, — коротко сказал Косович, уже делая пометки в своем блокноте.

Бугров снова повернулся к Верстову, который опять возился с деталями из московского пакета, но его внимание было всецело приковано к разговору.

— Старший лейтенант, ваше оборудование… Оно выдержит длительное дежурство на частоте? В этих условиях?

Верстов усмехнулся, сухо, беззвучно.

— Оборудование, товарищ майор, такое же голодное и замерзшее, как и люди. Лампы садятся, батареи разряжаются, пайка из-за перепадов температур трескается. Но пока дышим — работает. Я перепаяю усилители на новых лампах из вашего пакета. Чувствительность повысится. Может, эллипс сожмем.

— Хорошо. Держите меня в курсе любой активности. Я буду у аппарата правительственной связи в штабе или здесь. Косович знает каналы.

Бугров сделал шаг к выходу, но задержался. Его взгляд упал на Верстова, на его впалые щеки, на тонкую шею, резко выступающую из ворота гимнастерки. Технарь горел работой, но физически был на грани человеческих сил. Как и все.

— Вы когда последний раз ели, старший лейтенант?

Верстов оторвался от лампы, смущенно хмыкнул:

— Не помню… Вчера, наверное. Хлеб и чай. Дело есть.

Бугров молча достал из внутреннего кармана кителя плоскую, завернутую в вощеную бумагу плитку армейского сухого пайка. Он положил ее на стол, рядом с радиодеталями.

— Поделитесь с товарищем, — кивнул он на человека в очках, который молча наблюдал за всем из угла. — Мозги должны работать. А для этого нужно топливо.

Он не стал ждать благодарностей, которых, судя по лицу Верстова, и не последует — тот лишь кивнул, снова уткнувшись в схему. Бугров вышел в коридор, и ледяной воздух снова ударил в лицо.

Косович вышел следом, захлопнув за собой дверь в лабораторию. Они молча прошли несколько метров по подвальному коридору. Звук метронома здесь был чуть громче, отдаваясь эхом в пустоте.

— Он выдержит? — тихо спросил Косович, имея в виду Верстова.

— Выдержит, — так же тихо ответил Бугров. — У него есть дело. Это сейчас важнее хлеба… Что по адресам на Лиговке?

— Пока только предварительно, — сказал Косович, доставая блокнот. — Выделил три категории. Первая — полностью сгоревшие или разрушенные артиллерией каменные дома. Укрытие ненадежное, слишком открытое. Вторая — относительно целые частные дома с проживающими семьями. Рискованно для явки, много глаз. Третья — полуразрушенные, но с сохранившимися подвалами или одной жилой комнатой, где мог закрепиться одинокий жилец или где все вымерли. Их — большинство. Я отберу те, что стоят в глубине дворов, с заборами, с несколькими выходами.

Они поднялись по лестнице на первый этаж. Здесь уже было чуть оживленнее — сновали связные, офицеры с папками. Все двигались медленно, экономя силы, но движение было.

— А как с Володей? — спросил Бугров, останавливаясь у окна, за которым кружила снежная пыль.

— Митьков продолжает внедрение на складе. Сегодня вторая смена. Если субъект появится снова, будет взят под негласное наблюдение после выхода со склада. Гробовой на чердаке, ждет повторения световых сигналов.

— Значит, пока ждем, — резюмировал Бугров.

Его взгляд был устремлен в окно, но видел он не снег, а карту города, испещренную невидимыми линиями связи.

— Ждем, когда они пошевелятся. Или когда мы заставим их пошевелиться. — Он повернулся к Косовичу: — Возвращайтесь к картам. Мне нужен не список домов, а схема. С путями. Чтобы, когда Верстов даст сигнал, мы знали, куда бежать, даже в темноте и в метель.

— Сделаю. — Косович поправил очки. — К вечеру будет схема.

Он развернулся и зашагал обратно в сторону архивных помещений, его прямая, худая фигура быстро растворилась в полумраке коридора.

Бугров остался один. В голове уже выстраивался план действий на ближайшие часы. Нужно было проверить, как Митьков устроился на складе, получить доклад от Гробового, уточнить у военной прокуратуры статус дела об убийстве курьера — формальности, но без них нельзя. И главное — принять решение по Мироновой. Дать ей ложные данные для передачи или пока оставить канал в покое, чтобы не спугнуть?

Решение придет позже. Сейчас нужно было дать командам поработать. Профессионализм заключался не только в действии, но и в умении выждать, собрав максимум данных.

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати одиннадцать. С момента их прилета в Ленинград прошел всего день и несколько часов. А кажется, что неделя.

Из репродуктора в конце коридора метроном вдруг участил стук. Раз-два, раз-два, раз-два. Быстро, тревожно. Воздушная тревога.

Бугров даже не пошевелился. Он лишь прислушался к далекому нарастающему гулу, который скоро должен был ворваться разрывами снарядов в хрупкую тишину города. Война не ждала. И его работа тоже.

Он глубоко вздохнул, расправил плечи и пошел к выходу, чтобы под рев сирен и далекие взрывы продолжить выстраивать тихую, невидимую защиту для этого умирающего, но не сдающегося города.