Глава 8

Глава 8

Свет в больничном коридоре всегда казался мне слишком белым. Слишком честным. Он не оставлял места для теней, в которых можно было бы спрятать синяки под глазами или дрожь в пальцах.

Я приехала в больницу в начале девятого. Глаза пекло, словно в них насыпали битого стекла. Ночь в офисе, проведённая над отчётами и договорами, осталась в теле тяжёлым, тягучим свинцом. Сумка с ноутбуком оттягивала плечо, напоминая о визе. О моей подписи. О капкане, который Виктор Павлович захлопнул тихим «спокойной ночи».

Я шла к лифтам, глядя в пол. Плитка была чистой. До тошноты.

— Вера Николаевна?

Я замерла. Этот голос я узнала бы из тысячи. Высокий, чистый, тщательно откалиброванный под образ идеальной помощницы. Или идеальной любовницы.

Алиса стояла у лифтов. Она выглядела так, словно только что сошла с обложки бизнес-глянца. Тонкое бежевое пальто, ни одной складки. Волосы — волосок к волоску, тяжёлый шёлк, перехваченный дорогой заколкой. В руках она держала ту самую папку с логотипом «Астахов-Групп».

Я посмотрела на неё. Потом на свои руки. Ногти сами впились в ладони. Больно. Хорошо.

— Алиса Юрьевна, — я выпрямила спину. Голос прозвучал ровно. Почти ледяным. — Вы рано. Режим посещения начинается позже.

Она улыбнулась. Уголки её губ едва дрогнули — профессиональное сочувствие, за которым скрывалась острая, как бритва, уверенность.

— Виктор Павлович попросил привезти документы. Артёму Викторовичу нужно войти в курс дел по «Речному». Дедлайны не ждут, вы же знаете.

Я знала. Я знала об этих дедлайнах больше, чем хотела бы.

— Виктор Павлович попросил, — повторила я. — Как удобно.

Я сделала шаг к ней. Алиса не отступила, но я заметила, как она крепче сжала папку. Пальцы в тонких кожаных перчатках напряглись. Она боялась меня? Нет. Она боялась того, что я знала.

— Вы ведь понимаете, Алиса, что Артём ничего не помнит? — я понизила голос. — Он не помнит «Речной». Он не помнит холдинг. И он совершенно не помнит вас.

Её лицо на мгновение стало неподвижным. Маска дала трещину.

— Это временно, — отрезала она. — Память вернётся.

— А когда вернётся, что он увидит? — я шагнула ещё ближе, почти вплотную. От неё пахло ванилью и цветами. — Он увидит приказ о вашем переводе. Тот самый, который Виктор Павлович подписал за полгода до того, как вы оказались в постели моего мужа.

Алиса побледнела. Бежевое пальто больше не казалось ей бронёй.

— Вы ничего не докажете, — прошипела она.

— Мне не нужно доказывать. Мне достаточно того, что это знаю я. И скоро узнает совет директоров.

Хорошо. Значит, играем по-крупному.

Я смотрела ей прямо в глаза. Я искала в них торжество, но нашла только страх. Настоящий, животный страх человека, который понял, что его собираются принести в жертву.

— Думаете, я одна всё это придумала? — вдруг выдохнула она. Слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их остановить. — Думаете, это была моя идея — лезть в вашу семью?

Она осеклась. Резко, словно наткнулась на невидимую стену.

— Что вы сказали? — я потянулась к ней, но лифт звякнул, открывая двери.

Алиса отшатнулась. Она почти влетела в кабину, лихорадочно нажимая на кнопку этажа.

— Спросите своего свёкра, Вера Николаевна. Если у вас хватит смелости.

Двери закрылись. Я осталась стоять у лифта, глядя на своё отражение в полированном металле.

«Думаете это была моя идея?».

Эти слова пульсировали в висках. Она была орудием. Обычным, сменным инструментом в руках Виктора Павловича. Такой же, каким он пытался сделать меня. Разница была лишь в том, что Алиса это понимала. А я — десять лет называла это любовью.

Я пошла по коридору в сторону лестницы. Лифт я сейчас не вынесла бы. Мне нужен был воздух. Хотя бы тот, что был в этом здании — пропитанный лекарствами и чужой надеждой.

У поста медсестры я едва не столкнулась с мужчиной в белом халате.

— Вера Николаевна? Осторожнее.

Марк подхватил меня за локоть. Его пальцы были тёплыми и сухими. Он придержал меня, не давая упасть, и я вдруг почувствовала, как сильно у меня дрожат колени.

— Простите, — прошептала я. — Я просто… задумалась.

Он не отпустил мой локоть. Он смотрел на меня — не как на жену пациента, не как на финдиректора холдинга. Он смотрел на меня так, словно видел каждую бессонную минуту этой ночи.

— Вы завтракали? — спросил он.

Я покачала головой.

— Ясно. Идёмте.

— Мне нужно к Артёму, — я попыталась высвободиться, но Марк был непреклонен.

— Артём Викторович сейчас на процедурах. У вас есть пятнадцать минут. Это приказ врача, Вера. Если вы упадёте в обморок в палате, это не поможет его реабилитации.

Он привёл меня в крошечную ординаторскую. Здесь пахло хорошим табаком и крепким кофе. Марк усадил меня на стул и повернулся к небольшой кофемашине в углу.

— Я не хочу кофе, — сказала я.

— Хотите, — он не оборачивался. — Вам нужно заземлиться. Вы сейчас похожи на провод под напряжением. Один неверный шаг — и замкнёт.

Он протянул мне кружку. Обычную, синюю, с крошечным сколом на ободке. Она была горячей. Я обхватила её обеими руками, чувствуя, как тепло просачивается сквозь пальцы к самому сердцу.

— Спасибо, — выдохнула я.

Марк прислонился к столу, скрестив руки на груди. Он не торопил меня. Он просто был рядом — спокойный, надёжный, как скала среди шторма.

— Как он? — спросила я после первого глотка. Кофе был горьким и очень крепким. Именно таким, как мне было нужно.

— Физически — лучше, чем ожидалось. Молодой организм, хорошая база. Но память… — он сделал паузу. — Вы ведь помните, что я обещал вам честность?

Я кивнула. Ком в горле мешал говорить.

— Он начинает вспоминать. Фрагментами. Это как берег в отлив — сначала показываются самые крупные камни. Проблема в том, что эти камни могут быть острыми.

Я смотрела в свою кружку.

— Он вспомнил что-то… о себе?

— Он напуган, Вера. Он чувствует, что между тем человеком, которым он был, и тем, кем он себя ощущает сейчас, — пропасть. И он ищет мост.

Марк сделал шаг ко мне. Теперь он стоял совсем близко. Я видела морщинки в уголках его глаз. Усталые, добрые глаза человека, который видел слишком много боли.

— Вы не обязаны быть этим мостом, — тихо сказал он.

Я подняла голову.

— О чём вы?

— О вас. Вы тянете на себе всё: холдинг, свёкра, его амнезию. Вы вымотаны. И вы боитесь.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что я справляюсь. Что я финдиректор, я умею держать удар. Но слова застряли.

— Я боюсь не за него, Марк, — я сама не заметила, как назвала его по имени. — Я боюсь за ту женщину, которой я была три года назад. Я боюсь, что она вернётся вместе с его памятью.

Он положил руку на моё плечо. Короткое, почти невесомое прикосновение.

— Вы уже не она. Вы — та, кто пришла сюда сегодня на нуле и всё равно не сломалась. Та, кто держит на себе всё и не сдаётся. Вы сами выбираете, кем быть.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ослабевает. На мгновение мне захотелось прислониться к его плечу. Просто закрыть глаза и позволить кому-то другому быть сильным. Хотя бы на пять минут.

Это был соблазн. Опасный. Сладкий.

Но потом я вспомнила лицо Алисы у лифта. Вспомнила голос свёкра в трубке.

У меня был выбор. Марк был прав. Я могла бы уйти. Могла бы бросить всё, забрать свои наработки и начать с нуля. Достоинство — это не только умение держать удар. Это умение вовремя уйти с ринга.

Но я не могла. Не из-за Артёма. И даже не из-за «Речного».

Я должна была довести этот счет до конца.

— Спасибо за кофе, Марк, — я поставила кружку на стол. — Мне пора.

Он кивнул. В его взгляде не было обиды — только понимание.

— Заходите, когда захотите… просто помолчать.

Я вышла из ординаторской. Сумка с ноутбуком всё ещё была тяжёлой, но теперь эта тяжесть не давила — она давала опору.

Я подошла к палате Артёма. Остановилась у двери, поправляя волосы.

Я не ресурс. Я человек, который держит ключи от этой империи. И я сама решу, в какую дверь их вставить.

Я толкнула дверь.

Артём сидел на кровати. Он больше не выглядел тем беспомощным человеком, каким был в первые дни после аварии. На нём была его собственная рубашка — белая, хрустящая, принесённая отцом. Он смотрел в окно, но, когда я вошла, он резко обернулся.

Его взгляд был странным. Слишком ясным. Слишком внимательным.

— Вера, — сказал он. Его голос не дрожал. — Я ждал тебя.

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри снова натягивается струна.

— Как ты? — спросила я.

Он не ответил. Вместо этого он протянул руку и коснулся моей ладони. Там, где остались следы от ногтей.

— Почему отец говорит, что я не должен тебе верить? — спросил он тихо. — Почему он говорит, что ты хочешь забрать у меня всё?

Я смотрела на него. На его шрам. На его пальцы на моей коже.

То, что я знала, а он — нет, больше не было моей защитой. Оно становилось нашей общей клеткой.

— А ты, Артём? — я заставила себя не отводить глаз. — Ты сам… кому ты веришь?

Он молчал долго. Слишком долго. А потом он произнёс фразу, которая заставила моё сердце пропустить удар.

— Вера, — он сжал мою руку. — Ты когда-нибудь меня ненавидела?

Я замерла. В тишине палаты этот вопрос прозвучал как выстрел.