Дар жизни и странное пророчество

Пробудился Далер поздно, хлопцы уж оттрапезничали. В одиночку похлебал жидкую холодную кашу, вышел во двор, пошатался неприкаянным, пошёл к воротам и там увидел братьев, сменившихся с дозора, и Демиру, пришедшую их встречать. Она равнодушно кивнула ему, будто не звала на сеновал прошлой ночью. Братья вслух поздоровались, спросили, куда собрался.

— Форельку навестить, — ответил Далер. Он только сейчас это придумал, когда посмотрел, как привычно, покойно обнимает Халзан Демиру за талию, а Булат так же привычно держит за руку, поглаживает её тонкое загорелое запястье. — И бабку, — добавил, поняв, что сказал.

— А что же с пустыми руками идёшь? — насмешливо улыбнулась командующая. — Вернись, соберём гостинцев. Я с тобой пойду.

— На хрена? — тут же взвился Булат. — Свечку подержать малахольному, чтоб не промахнулся?

— Не твоя забота, — отрезала Демира, — мне поговорить с Кабаргой надо, — всё же снизошла до объяснения. — Вы спите с дозора, — велела. — К вечеру вернусь.

— Ловко ты придумала, Демира! — показушно обиделся Булат. — А нас кто приспит?

— Топай, кобель! — толкнул его в спину Халзан. — Всё тебе мало! Дай ей передышку тоже! Вчера, пока подушки... — И осёкся, прикусил губу, перехватив взгляд Далера и всё понял, цыкнул сердито, мотнул головой, словно спрашивая, зачем пошёл, зачем смотрел?

— Чё, какую ей передышку? — надул губы меньшой, ничего не замечая. — Она сама кого хочешь загонит! Вон вчера дак...

— Рот закрой! — равнодушно обронила Демира. — Ложись и отсыпайся! Халзан, погляди, чтобы дурака не валял. И не напивайтесь! Далер, в амбар ступай, мучицы отсыпь, масла криночку возьми, ветчинки, мёду. Посоображай, чего ещё. Халзан, — кивнула старшему брату, — сходи с ним. Когда последний раз до бабки ездили, в том месяце ведь я хлопцев посылала? — спросила себя. — Ступайте, — повторила, — я коней оседлаю покамест. Булат, поможешь мне? Ну чего ты? Чего? — Она почувствовала, как его пальцы теребят поясок её рубахи, обернулась.

Первый в отряде задира и баламут, первый же бесстрашный до безрассудства воин, ничего святого в душе как будто не имеющий, он на всё смотрел с безжалостной насмешкой и ничто, казалось, не способно было выжать слёзы из его красивых глаз. А только Демира знала его настоящего. Того Булата, который опустил лук и не стал стрелять в зайчиху. Который подснежники принёс из леса и посадил на Хрюшиной могиле. Который указал ей верный путь, чтобы им объединиться, укрепиться и устоять. И странные эти узы, наперекор супружеским, священным и понятным, держали их накрепко, оставив людьми, хоть и давно преступили они все законы человеческие.

Не та любовь была меж ними, что соединила Демиру и атамана, другая. Но любовь — это когда вместе не больно. Это она знала твёрдо. И с братьями рядом ей не было больно, не было страшно, не было тяжело, а было тепло и покойно. И плевать она хотела, что союз их чуждым и греховным видится для простых людей, не познавшим того лиха, что ей довелось познать.

Булат смотрел на неё и улыбался. В который раз залюбовалась Демира его красивым лицом, чертами, будто прорисованными тонкой кистью живописца. Вспомнила, как впервые увидела его, когда вошла в трактир Яниса, как ослепила её белозубая улыбка дерзкого парня, какой резкой показалась его красота. Его глаза смеялись весело и зло, сияли живым неукротимым огнём среди тусклых сумрачных разбойничьих рож. Его не смутил меч на её перевязи, но, услышав, как она назвала себя, он молча шагнул в сторону, уступая ей дорогу.

Она сразу тогда, безошибочно определила в нём человека близкого ей по духу, а потому и понимала: не отступится Булат, покуда не добьётся её благосклонности. Он оказался умнее и порядочнее, чем показалось ей поначалу, достойно принял её выбор и своё поражение.

Почему она вспомнила эту первую их встречу? Начало всегда вспоминается перед концом! Стужа дохнула в спину Демире, даром, что жарко было, вчерашний дождь лишь на короткие часы охладил горячую землю.

Булат, как и большинство отрядников, по лету чисто брился, и без бороды и усов его молодое лицо совсем юным смотрелось, если бы не то выражение в хищном прищуре глаз — привычное, затаённо-пугающее, выжидающее, как у зверя на облаве. Но когда он на неё смотрел, оно исчезало, таяло в кипении неизбывной нежности.

Почему память подбросила ей тот первый день? Она тряхнула головой, отгоняя суеверный страх, протянула руку, коснулась его щеки, дотронулась до длинных, загнутых ресниц, обожглась губами о его горячие губы, ринулась в его жадный поцелуй, как в надёжный схрон бросаются, прячась от неминуемой беды.

Булат прижал её к себе так крепко, как никогда не обнимал, ей стало трудно дышать, она задыхалась в безумном, отчаянном поцелуе, и душа её кричала: «Держи меня крепче! Ещё крепче! Не отпускай! Только не отпускай!»

— Чё вылупился? — одёрнул Далера хмурый оклик Халзана. — Шагай, покуда штаны не обмочил!

Зачем-то же оглянулся них бывший оброчник, идя к амбару следом за старшим ближником атаманши. И увидел то, от чего ужас сковал тело, вбил ноги в землю. Демира и Булат слились в тесном объятии подобно суккубам, выпивающим души друг друга. Как тогда, на руднике, когда не сговариваясь, едино двигались в странном танце под слышимую только ими музыку смерти.

Но лишь мгновение видел это Далер, а потом Булат и Демира тиски объятий ослабили, сталь их мускулов вновь обросла живой плотью, опустошающий поцелуй сменился наполняющим. Перед взором бывшего оброчника предстали ненасытные любовники, сгорающие в огне неутолённого желания.

Далер зажмурился, мотнул головой, стряхивая морок, и поспешил следом за Халзаном к амбару. Собрали снедь, поклали в мешки, пошли к конюшне. Уже оседлали, должно быть, коней Булат и Демира.

Халзан замешкался, на ходу мешок потуже перетягивая, и Далер вперёд него прошёл, распахнул воротину конюшни, вступил с яркого света в жаркий сумрак и шага три сделал, прежде чем остановился как вкопанный, оглушённый тяжёлым дыханием Булата и тихим, таким знакомым и понятным вскриком Демиры. А после на мешках с овсом увидал белеющие силуэты их обнажённых, переплетённых меж собою тел. Ругнулся Далер, опрометью выскочил из конюшни, подгоняемый бесстыдным смешком атаманши и развязным хохотом неукротимого её дружка.

— Обожди! — выбросил вперёд руку, останавливая Халзана. — Не ходи туда!

— А чего? — не понял тот.

— Да они там...

— Да холера ж ты семибатюшная! — с досадой плюнул старший брат под ноги, растёр сапогом. — Нашли же время! Э! — крикнул, не стыдясь потревожить их уединение. — Что, припёрло вас? Не достало моченьки дождаться ноченьки?

— Не ори-и-и, — низко, тягуче отозвалась через открытую дверь Демира.

— Да мы всё уже-е-е, — поддакнул разомлевший Булат.

На ходу подтягивая порты и опоясываясь, они вышли из конюшни, осовело посмотрели на Халзана и Далера, переглянулись и залились хохотом.

— А коней-то! — показал назад Булат.

— Ага! — кивнула Демира.

— Вы малахольные или как? — нахмурил брови старший брат. — Ну опездал этот — ясен-красен! — сокрушённо махнул рукой. — Но ты-то, начальница! Тебя-то чего несёт? Ладно, мы зашли, а если другой бы кто увидал?

— Не увидал же! — беспечно отозвалась она.

Халзан лишь вздохнул.

— Коней седлайте! — буркнул, но сердитость его больше напускной была, нежели подлинной. — Мне за вас, что ли, это делать? Один блуд на уме!

— Ой, не рычи! — Демира шагнула к нему, потрепала по волосам. — Сам-то как будто не! — подмигнула, обвивая руками его плечи, потёрлась щекой о его щеку. — Забыл, как давеча в бане печь перекладывали?

— Коня седлай! — Халзан перехватил её руки, толкнул легонько.

— А чё, когда это было? — заинтересовался Булат, подтянул к себе Демиру и вытащил запутавшуюся в её волосах овсяную чешуйку.

— Ты в дозоре стоял! — нехотя пояснил брат, недовольный, что Далеру приходится слушать то, что его не касается. — Иди давай! Седлай коня!

— Да идём мы, идём! — Булат догнал Демиру и ущипнул её за ляжку. Она по-бабьи взвизгнула, пихнула его в бок, он её ответно пихнул, так и ввалились в конюшню.

— А ну стой, полудурок! — рявкнул Халзан. — Выберись оттуда! Сам оседлаю! Тут жди!

— Что, — уронил Далер насмешливо, — боишься их одних оставить?

Старший резко обернулся, выцедил снисходительно:

— Ты до своей бабы доехать по светлу хочешь? Или на нас поглядишь и хватит с тебя? Мне так-то даром не сдалось в дорогу её сбирать! — добавил ехидно. — И спешить мне некуда, с дозора только сменился!

Далер ничего не ответил, в глаза Халзану смотрел, и тот не отводил взгляда, потом усмехнулся краем губ и зашёл в конюшню.

Наконец, собрались. Демира простилась с братьями, пообещала вернуться засветло, сели на коня и вскачь пустились. Доехали быстро, спешились, коней обтёрли, оставили на полянке траву пощипать, мешки взяли и зашагали к домику Кабарги. Наполовину избушка, наполовину землянка, она стояла в сухом месте. Подле под навесом из берёзовых веток устроился крепкий ещё стол-пень, лавка была излажена из двух тонких брёвнышек, и чуть поодаль тлели уголья на обложенном камнями очаге — летнем бабкином куте.

На верёвице меж двух деревьев сохли старые, но крепкие ещё юбки.

— Демира, — Далер тронул атамншу за локоть.

— Чего? — Она обернулась, думала, что-то важное скажет, а он захлестнул её горькой истиной, как грязной тряпкой. — Не вышло из тебя бы жрицы Солнца, — заявил. — Норов не тот.

Она задохнулась от обиды, отступила назад, отброшенная его словами, а потом шагнула вперёд, упёрла руки в бока, как деревенская баба в начале перебранки, и бросила ему в лицо:

— А тебя, святоша, заботит, что природа человеческая во мне столь громко говорит? Думаешь, не удержала бы я её порывы, не справилась бы? А теперь-то всё сложилось как нельзя лучше, беречь себя ради великого удела мне не нужно! Брать плотские радости сполна разрешено, полными вёдрами черпать! А может, Далер, мне «спасибо» сказать насильникам моим, что верный путь указали?

— Что ты, Демира, что ты! — испугался он своих слов, ревностью исторгнутых. — Не то хотел я сказать! Не то!

— А что же? — Её глаза горели чёрными провалами на бледном лице.

— Что через край сила твоей жизни хлещет! — поспешил объяснить Далер. — Что мало братьев тебе! Вот и меня звала минувшей ночью!

— Да на кой чёрт ты мне сдался, дурак! — презрительно скривила она губы. — Минутной слабости поддалась! Тут ты прав: буйная кровушка взыграла! Не подумавши, брякнула! А что ты дать-то мне можешь? — рассмеялась она зло и презрительно. — Праведник сраный! Да равняться ли тебе с братами? Они пепел в моей душе живой водой заливают! Я с ними войну забываю! А ты! Никогда не понимал меня! Учила тебя, дурака, учила, а бестолку всё!

— И вправду, не понимаю, — со вздохом согласился Далер. — Проворонил за гордыней чистую радость! Сам себе враг! В другой раз позовёшь, уж не откажусь!

— Не будет другого раза! — отрезала Демира. — Ступай к Форельке своей! Ей и радуйся!

Отворилась дверка избушки, и вышла Форелька, точно услышала. С пустым ведром — не к добру примета. В одной исподней рубашке и нижней юбке. Жарко, да и кого ей тут в лесу стыдиться? Далер виделся с нею больше месяца назад, а Демира и того больше. Форелька нетерпеливо переступила босыми ногами, наклонилась, поставила ведро наземь, а когда выпрямилась, и Демира, и Далер укрепились в том, что по первому взгляду не показалось им — из-под пожелтевшей, исстиранной исподней юбки остро торчал вперёд Форелькин живот. Она заулыбалась Далеру, протянула к нему белые руки.

Скрипнула дверь, выпуская наружу Кабаргу, и так же скрипнул её насмешливый голос:

— Чего зенки таращишь? Не узнаёшь?

Демира отступила назад, натолкнулась спиной на берёзу, оперлась о неё и принялась хохотать, запрокинув голову, пронзительно и отрывисто, точно нарочно, старательно выбрасывая из груди пугающий, визгливый смех.

Потом они сидели у пня-стола под навесом, пили холодный квас. Форелька приникла к плечу Далера, но опять ушла в свои миры, в никуда смотрела. Он держал её ладонь в своей, бездумно перебирал тонкие белые пальцы, и всегда спокойное его лицо выражало полнейшую растерянность.

Демира сидела напротив на березовом чурбаке и, навалившись локтями на стол, переводила взгляд с Кабарги на Далера, с Далера на Форельку. Бабка степенно угощалась ветчиной, помакивала в квас сухарик и не торопилась рассыпаться словами.

— Ты как проглядела-то, лекарка? — бросила ей горький упрёк Демира. — Или извести не получилось?

— А я не пыталась, — невозмутимо отозвалась Кабарга, — ведунья родится, большого ума будет! Как руку поднимать на дар такой?

— Дитя безвинно, — со вздохом согласилась Демира. — А упредить-то нечаянную радость можно же было!

— Я давала Форельке ивовый лист, — пожала острыми плечами бабка, — а только, если человек хочет жить, всякое знахарство бессильно.

— Башкой думать надо! — разозлилась атаманша. — Я с двумя мужиками живу и ничего, пузо до сих пор не отрастила! С похотью своей козлиной управиться не можешь, а смеешь в мою сторону рот открывать! — окрысилась на Далера. — Мои меня берегут! А ты кому напаскудил? Убогой! Какая мать из неё? А бабке дитё поднимать откуда силы доставать?

Он хотела сказать, но она руку вскинула, останавливая, не давая ему слова.

— Ответишь сполна за содеянное! — припечатала. — В крепость их заберём, и будешь Форельке мужем по чести, а ребёнку отцом! Когда рожать ей, Кабарга? Зимой?

— Как Морана утвердит землю и снегами укроет, — согласно кивнула бабка. — А только в орду мы твою нипочём не пойдём! Суетно там, — пояснила, — а мы к тишине привыкшие.

— Тогда жеребца этого к себе берите! — предложила Демира.

— На кой? — ощерила в улыбке морщинистый рот Кабарга, показала кривые жёлтые зубы. — Кормить ещё коня! Сдалось бы нам! За зиму сожрёт телегу, а насерет обоз! — И залилась сухим, каркающим смехом. — Живите, как жили, — подвела, — пускай приходит, навещает, с дитятей водится. А насовсем не надо. И так невелики хоромы, ещё он смердеть будет!

— Ладно, — хлопнула по столу Демира, — разберёмся.

— А ты-то зачем заявилась? — перевела разговор на неё старуха. — Спросить чего хотела? Вижу ведь, неспроста сюда шла.

— Про друга узнать бы, — не запиралась атаманша, — ты можешь посмотреть, где он, жив ли? Давно расстались.

— Форелька хорошо видит, — ответила бабка, — только не можно ей сейчас в чужие судьбы смотреть, новую жизнь созидает. Я хуже, но, мабуть, что и разгляжу. А чего тебе приспичило? Предчаянье дурное?

— Пожалуй, нет, — поразмыслив, вслушавшись в себя, ответила Демира. — А только душу хочу успокоить, что всё хорошо у него.

— Ну, погляжу, попробую, — снизошла Кабарга и встала. — Обожди тут, — велела, — как приготовлю всё, кликну.

Форелька вздрогнула, выходя из своего оцепенения, повернулась к Далеру, взгляд её стал осмысленным, она взяла его за руку и приложила его ладонь к своему животу. Демира резко поднялась и пошла туда, где оставила коней, сводить к ручью их, напоить, если сами ещё не отыскали воду.

Потом в душном сумраке избушки она стояла и смотрела, как бабка капает из бутылки тёмное зелье в лохань с водой, бормочет что-то, водит над посудиной скрюченными руками. Огоньки лампадок отражались в воде, Кабарга долго вглядывалась в них, потом распрямилась и изрекла:

— Вора твоего и лопатой не убить. Долгую жизнь проживёт, одной дорогой пойдёте.

— Я с ним останусь? — затаив дыхание, спросила Демира.

— Нет, — равнодушно отозвалась Кабарга и задула огни.

— А с кем? — Демира схватила её за плечи, развернула к себе, взглядываясь в цепкие чёрные глаза. — С братьями?

Знахарка не ответила.

— С Далером ли? — продолжала пытать Демира. — Но с ним как? Как с ним теперь?

Кабарга молча отстранилась, взяла лохань и пошла к двери.

— А с кем? — вскричала Демира. — Что ты знаешь, ведьма? Что ты молчишь?!

Старуха обернулась на пороге, пронзила её черными копьями взгляда и прокаркала свой приговор:

— Ни с кем из мужчин тебе не быть! Твоя пара, удел твой — не человек! А волк!

Демира вышла следом и бросила Далеру:

— Едем!

— Что так спешно? — удивился он. — Далеко ещё до сумерек!

— Хочешь — оставайся! — не возражала она, подозвала коня, подтянула подпругу, вскочила в седло и, не прощаясь с бабкой, не оглядываясь на своего спутника, пустила лошадь в быстрый шаг, сошла с поляны в лес и перешла на рысь.

Далер догнал её на полдороге.

— Куда ты погнала? — прокричал. — Что с тобой? Предчувствие беды, как тогда с Булатом? Что тебе старуха сказала?

Демира не ответила, мчалась, глядя перед собой, но будто не видя дороги, не слыша ничего вокруг. Перед её внутренним взором рушились охваченные пожаром срубы крепости, врывались в ворота солдаты, падали пронзённые мечом товарищи, текли реки крови. Рёв огня, звон клинков и предсмертные вопли оглушали её, кружили голову и, когда она доскакала и увидела нетронутую твердыню стен, позлащённую лучами вечернего солнца, то не спешилась, а в бессилии свалилась с коня. Далер подоспел подхватить и, вглядываясь в её бледное лицо, чёрным страхом расширенные зрачки, повторил:

— Что тебе старуха сказала?

Демира, почувствовав на своих плечах его руки, встрепенулась, глубоко вздохнула, и на миг показалось Далеру, что луч солнца скользнул по её лицу и смыл тёплым светом тревогу. Но то игра теней была, они стояли под сенью дубовой кроны. Взгляд Демиры стал осмысленным, порозовело лицо. Она через силу улыбнулась и ответила:

— Да она же просто сумасшедшая! Идём, вечерять пора.

Но в эту ночь она велела удвоить охранные посты и всё равно спала неспокойно. Не пробуждаясь, рывком садилась на постели, кричала: «Огонь!», стонала, плакала, кашляла, будто наглотавшись дыма. Халзан и Булат будили её, обнимали, поили водой, укладывали обратно, обнимая с обеих сторон, защищая надёжно, и до утра не смыкали глаз, тревожась за неё, думая, что снится ей прошлое, тот самый страшный день.

Так продолжалось почти неделю, потом прошло. Крепкий здоровый сон вернулся к Демире, с ним и ясность ума, и спокойствие духа. Дни потекли своим чередом в привычном труде и заботах. Сражений не случалось, тишь стояла в округе. Разбойники привычно ездили в соседние деревни к бабам своим, да и просто так, скуку развеять. Далер навещал Форельку и бабку, по хозяйству им помогал. Завершилось лето, прошла половина осени, приближалась зима.