– Необычного чего приметила в дозоре? – спросил воевода.

– Спокойно всё, – отозвалась она, – где гость твой, начальник?

Оглядел её Сван Молот, разрумянившуюся на морозе, с сияющими глазами, прячущую счастливую улыбку, и разом понял всё. Не посмела солгать, тайком пробраться к министру, пришла, спросила напрямую, зная, что наказана может быть, и за дерзость свою, и за нарушение дисциплины в отряде. Смотрела открыто в глаза командиру, ожидала его решения.

– В левом крыле второго этажа, крайняя комната, – пожалел её Сван Молот.

– Благодарю, начальник! – Валерия прижала ладонь к груди, поклонилась.

– Я тоже был когда-то молод и влюблён, – ответил воевода, и, когда дверь за Валерией закрылась, добавил, – лишь боги знают, сколько вас выживет в грядущей битве…

Ливий не спал. Сидел в одной рубахе на кровати, смотрел на огонёк свечи на лавке у окна. Думы его о Валерии были, да как сказать руанскому воеводе, что к ней ехал? Ведь воином королевским ей быть полагается в Северном Гарнизоне, а не наложницей министра!

Чуть скрипнула дверь – хорошо салом смазывали петли, щедро! – обернулся Ливий, Валерия стоит. Ещё снег не стаял на вороте дохи. Глаза, будто звёздочки, в темноте горят, улыбается. Расстегнула пряжку, бросила на пол перевязь с мечом, пинком захлопнула дверь.

Ливий бросился к ней, подхватил в объятия, впился жадно губами в её сухие обветренные губы. Отыскал завязки кожаных доспехов, распутал торопливо, стащил через голову их, потом толстую вязаную рубаху. Прижал к себе её обнажённое тело, грубые пальцы нежно скользнули по высокой крепкой груди. Пополнела в гарнизоне Валерия, посвежела, на пользу ей пошёл и чистый воздух леса, и ежедневные упражнения, да и вдоволь было и хлеба, и мяса, и сыра, дичь тоже стреляли.

Он даже до кровати её не донёс, стоя любил, жадно, неистово, после уж, когда она обессилено выдохнула, припав лицом к его плечу, уложил её на постель, сам рядом лёг. Они так и не сказали друг другу ни слова, как встретились.

Валерия перевернулась на живот, смотрела на него, улыбалась. Протянула руку, отвела прядь рыжих волос со лба Ливия, погладила по щеке. Сказывались года уже на облике министра Королевы, седина пробивалась в рыжих кудрях, но телом, как и в молодость, крепок был, так прижал к себе Валерию, что до сих пор сладко гудели в ней все косточки. Смотрел на неё, и тихая нежность таяла в его синих глазах. Валерия потянулась к его губам своими, министр легко подхватил её, посадил сверху.

– Шибко мне в тот раз в снегу понравилось, когда ты на меня уселась, – прошептал ей в ухо.

Девушка фыркнула, но отвечать уж некогда было, страсть захватила, потащила за собой в сладкий тёмный колодец, куда стремительно падали оба, сплетясь губами, руками, коленями.

– Любишь меня? – требовательно прозвучал вопрос министра. Не выпуская её из объятий, лишь чуть отстранил, чтобы глаза её, раскосые, как у лесной куницы, видеть.

– Как отсюда и до неба! – рванулся ответ из её сердца.

Ливий рывком перевернул её на спину, наклонился, смотрел на неё, гладил по лицу, по тёмным волосам, и не было для него в мире красивей и желанней женщины.

– Дай мне больше, чем просто любовь, Валерия! – прошептал он.

– Ты душу мою забрал, а хочешь большего? – засмеялась она.

– Женой моей будешь! – припечатал Ливий. – Покуда, до весны тут в гарнизоне прослужишь, а там, Королева сказала, даст волю тебе!

– Благодарю! – Валерия схватила его большую руку, прижала к губам, погладила навек стёсанные во многих битвах, расплющенные костяшки пальцев.

– Служи хорошо! – велел министр. – Воеводу слушай! Времена перемен грядут! Чтобы рука твоя, держащая меч, тверда и быстра была! По весне заберу тебя! Теперь ступай, покуда не хватились, что ушла с дозора.

– Дозор сменили, – Валерия легла рядом, потянулась блаженно, – а воевода знает, что пошла к тебе. Я испросила позволения.

– Бардак у вас в гарнизоне! – буркнул Ливий, тоже потянулся и сел. – Поешь? Голодна, небось? Вон тут на столе солдат харчей оставил. Да я тебе гостинцев привёз. Орехи, мёд, варенье, пряники. Чтобы жизнь у тебя сладкой была.

Валерия легко спрыгнула с кровати, откинула полотняную скатёрку на столе, снедь укрывающую, взяла кусок хлеба, сала, налила в чарку вина, протянула Ливию.

– Ты из чарки пей, – сказал Ливий, – а я из бутыли! Будь здрава, Валерия! – стукнул горлышком бутыли о чарку её и щедро отхлебнул. – Считай, первая ночь у нас с тобой нынче! А свадьбу после отгуляем!

Через четверть часа она крепко спала на его большой руке, а Ливий, слушая её тихое ровное дыхание, и сам уж в сон отплывал, да будто скрежет ему почудился в ночной тиши. «Верно, мыши, – подумал вяло, – потаскают снедь со стола». Но вставать, шугать мышей толку-то, опять набегут, только Валерию, сладко уснувшую, потревожит.

Подтянул одеяло, сползшее с её плеча, крепче прижал к себе. Так и уснул, того не ведая, что слышался ему далеко разносящийся в морозном воздухе скрежет шлифовального камня Норта Безликого, что стоял на Пике Времени, тщательно отделывая грань Кристалла Вселенной. Двенадцатую.

Норт вытянул вперёд руку, длинными белыми пальцами с острыми синими ногтями провёл по грани переливающегося голубым и жёлтым Кристалла.

Ещё более отвратительный тонкий скрежет вспорол тишину ночи, далеко разлетелся окрест. Чисто было ребро двенадцатой грани. Вот отшлифует её и останется две. Всего две, верхняя и нижняя, венчающие Кристалл. И одну он отшлифует под светом Солнцепоклонницы, а другую под светом последнего Лунного Дитя. Когда сойдут снега.

Арий Конрад тоже слышал тот скрежет, стоя на вершине своей скалы, глядя в ночное небо. Звезда Демиры рдела в нём, уже видимая, яркая, с каждой ночью набирающая силу. Скоро рубином запылает, близок её звёздный час. Скрежет когтей белых пальцев Норта по ребру Кристалла Вселенной донёсся и сюда, в чертог Бессмертного, и злая усмешка скривила губы Арий Конрада. Норт бросает вызов? Что ж, Поверенный Князя Тьмы принимает его!

Великий Инквизитор Кронии тоже почувствовал странное волнение в ту ночь. Только что воротился он от одра друга своего, военачальника Дреда Поллеса, тяжко захворавшего после той метельной ночи, проболевшего ползимы и только вот начавшего выздоравливать. Спать бы лечь, дел днём было много, да тоска теснила грудь.

Торвальд Лоренцо распахнул ставни окна, взглянул на ночное небо. Ясные звёзды, мороз с утра лют будет. Но ночь уж на день повернула, ползимы минуло. Придёт весна, и увидит он Гаркану.

И весна пришла! Яростная, бурная! Налетел стремительным порывом южный ветер, встрепал заледеневшие паруса на кораблях царя Феанора, раскачал флюгера на башнях в Кронии, расправил знамёна Руаны – взметнулся в небесную высь золотой дракон на сине-красном полотнище. Солнце светило ярко и жарко, будто в летний полдень. Начали таять снега; осели, ноздреватыми стали сугробы, потекла с крыш вода, застывая ночами в длинные сосульки. Воздух стал сырым и свежим, наполнился жизнью, запахом весны.

Два дня сам не свой ходил Торвальд Лоренцо, а третьим днём с рассветом оседлал коня и уехал, ничего не сказав Дреду Поллесу. Знал, не отпустит одного военачальник, а прошлого раза уж довольно было. Как и в начале зимы, скакал цельный день, едва не загнав коня до смерти, заночевал на постоялом дворе, коня поменял и опять с утра в путь пустился. До полудня уж добрался до того оврага.

Огляделся. Да, место то самое, вот здесь сцепился с ним Дред Поллес, не позволил идти наугад. Пики с баньерой Инквизиции не было. Нешто перебралась через овраг Гаркана и забрала? Коль через овраг прошла, то и до него дошла бы! Нет, верно, замело метелью, выбросило на дно оврага пику.

В лесу снега ещё крепко стояли, не то, что в городе, но каменную гряду через овраг разглядеть было можно, и с горечью отметил Великий Инквизитор, что напрасно препятствовал ему друг, едва не поплатившись жизнью. Точно к переправе шёл тогда Торвальд Лоренцо, верно указало путь любящее сердце, да убоялся за него верный товарищ. Что ж, дней потерянных теперь не вернуть, и, спешившись, взяв коня под уздцы, Великий Инквизитор осторожно ступил на каменную гряду, во многих местах ещё надёжно укрытую снегом.

Благополучно прошёл на ту сторону. Огляделся, спрашивая внутри себя, где остров Гарканы. Ведь не бывал никогда в её жилище, но знал откуда-то, что там, туда идти нужно. Повёл коня под уздцы, проехать в рыхлом снеге было трудно, вязли ноги. Но и полверсты не прошёл, как яростный звериный рёв послышался впереди, и стая горгов, выскочила из леса навстречу и преградила Инквизитору путь.

По приказу хозяина мчались к чертогам Арий Конрада снежные волки. Пожелал Повелитель, чуя близкий приход весны и пробуя накопленную за зиму силу, чтобы вошли горги в земли Последнего из Сов и доложили о том, что видели.

Там ли ещё принцесса Руаны, и с нею ли Бессмертный, или отбыл к престолу Наитемнейшего, не желая ввязываться в битвы земных? Новый вожак был нынче у горгов, не молодой уже, опытный, сильный. Белым волчонком, сосущим мать, встречал он первую свою зиму, тогда, когда меч Поверенного Аримана сразил его отца, и теперь, войдя в зрелую силу, страстно желал мести.

В жажде битвы с Последним из Сов неслась стая горгов, да одинокий всадник попался им на пути, и бесстрашно обнажил меч против брызжущей слюной дикой озверевшей своры.

Первым бежал молодой и дерзкий снежный волк, безумный в своей ярости, бросился, целя жалкому человеку в горло острыми клыками, и так и встретил свою погибель, в прыжке. Короткий свист меча раздался в прозрачном весеннем воздухе, и рассечённое пополам тело тяжело упало на серый снег, заливая его кровью. Коротко рыкнул вожак, и сразу пятеро бросились на человека, забегая с разных сторон. Круг описал в воздухе меч, превратившись в сверкающую на солнце линию, свистел, разил, кровь лилась, от рёва звериного глохла земля, но человек был один, а волков слишком много.

Подло, со спины подобрался вожак, бросился, но не достал шеи, могучим рывком сбросил его человек. Лишь по плечу скользнули острые клыки. Но острая пасть другого молодого волка вцепилась в руку, в ту, которая держала меч.

Инквизитор взревел от боли и ярости, ударил кулаком по волчьей голове, гася навек дикий огнь в глазах зверя, отбросил от себя, как вожак уж кинулся на грудь, сбил с ног, совсем близко от горла лязгнули острые клыки.

Яростно бился Великий Инквизитор, уж в двух местах о крепкие волчьи головы был выщерблен острый меч, но слабел от ран, поднимался и падал, а волки всё прибывали. И вдруг звонкий крик, заклинание на непонятном языке услышал он позади себя, обернулся.

Сквозь кровь, льющую со лба и бросавшихся на него зверей увидел он Гаркану, сидящую на коне. В длинном плаще, отороченном мехом рыжей лисы, и красной медью горят на солнце её длинные волосы. Прекрасная, как богиня Огня, она поднимает вверх руку, и свет идёт от стали её меча, алыми лучами во все стороны.

– Уходи, Гаркана! – кричит Инквизитор, бешено отбиваясь, рвётся вперёд, к ней, но волки бросаются всей стаей, сбивают с ног, рвут, и последнее, что видит он – яркий свет. И, падая в забвение, не слышит грозного имени Ариман в её заклинании, что такую несёт в себе силу, что цепенеют снежные волки.

И бросают в снегу истерзанное тело, бегут прочь, гонимые лавиной безумного ужаса. И не помнится уже вожаку, несущемуся впереди всех, что вёл свою стаю сюда свершить месть. Страх предстать перед Правителем, чей приказ он не выполнил, ничтожен против того страха, что гонит его прочь отсюда.

В Северном Гарнизоне военачальник Сван Молот проводил очередной смотр, зрел, чему научились его солдаты, сводил их в боях, оценивая мастерство и силу каждого. Для Валерии особо тщательно выбирал поединщика. Мыслимо ли, министра Королевы положила на лопатки, того, кто прошёл Белую Пустыню и бился с Ангелами Света.

Догадывался Сван Молот, что мог поддаться тогда министр Валерии, приглядывался к ней, но за зиму только крепла воительница, всегда выстаивала в боях против равных себе и выбивала победу.

В этот смотр поставил воевода против неё одного из лучших воинов, бесспорно, превосходящего её по силе, но всё-таки ожидал от Валерии многого. Если не победы, то хоть достойного проигрыша в длинном зрелищном бою.

Но пропустила воительница первый же удар, а вторым была сбита с ног. Тогда увидел военачальник, как бледно её лицо, как блестят от выступившей испарины виски, как трудно глотает она сырой воздух, окриком остановил бой, велел подняться и следовать за ним.

– Вышвырнет вон из крепости Беззубую! – сказал один из солдат.

– Хворобая она! – отозвался поединщик Валерии. – Я приметил. И бледна, и рука дрожит. Будь здрава, не сшиб бы я её.

– Тогда дохтура пришлёт к ней, – кивнул солдат, – небось, не холера, оклемается.

Но Сван Молот и без лекаря определил болезнь Валерии.

– Что, дура, – напрямую спросил, едва закрылась дверь в его комнату, – пузо от министра нагуляла?

Она стояла, опустив голову, теребила пряжку перевязи, молчала.

– Давно? С того раза, что грамоту от Королевы привозил, или ране? – сердито спросил Сван Молот.

– С того раза. Помене двух месяцев будет, – осмелилась ответить Валерия.

– Молчала чего? – рявкнул воевода. – Чего не сказала? Аль дитём не дорожишь? Сгубить его хочешь?

Она подняла голову, в глазах стояли слёзы. Что ответить ей было?

– Какой воин из тебя теперь? – махнул рукою Сван Молот. – Теперь ты мать! Ехай с миром к министру! Дитё береги!

– Благодарю, начальник! – Валерия бросилась к нему, но он отстранил её.

– Будет! На коне удержишься?

– Удержусь, воевода! – уверила она.

– Шибко-то не гони! – велел Сван Молот напоследок и покачал головой, вздохнул с сожалением. – Угораздило же министра на эту дуру!

А Ливия Королева в тот день отослала обоз с битой птицей встречать, а то совсем скис от безделья. Когда воротился министр, и увидел в своих покоях Демиру и смирно сидящую на лавке Валерию, решил, что провинилась она перед воеводой, за что и прогнал её он с гарнизона.