Глава 4. Часть 2

Ярослав внутренне оценил ход ее мыслей. Чернокнижники, особенно те, кто работает с древними славянскими культами, редко действуют хаотично — магия Изнанки требует строгого математического расчета, геометрии улиц и времени. Серийность могла длиться неделями, просто раньше отдельные смерти списывали на обычную сердечную недостаточность или несчастные случаи, не замечая мистической подоплеки. То, что Тая сразу ухватила эту суть, заставило его посмотреть на неё еще серьезнее. Эта девчонка в розовом свитерочке обладала не только сильным даром, но и цепким, по-хорошему дотошным умом следователя.

— Сейчас гляну, — сказала она и затихла на несколько минут, копаясь в файлах базы данных отдела.

В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим урчанием мотора и шуршанием шин по асфальту. Машина как раз въезжала на Каменноостровский проспект. Ярослав краем глаза наблюдал, как сосредоточенно хмурится Тая, как отражается синеватый свет экрана в ее глазах, пока она быстро перелистывала оцифрованные архивные отчеты, отсеивая информационный мусор.

Спустя минут десять Таисия оживилась и продолжила:

— Есть! Сейчас отмечу, и посмотрим траекторию, — она усердно отмечала точки на карте, чертя ранее невидимую глазу линию. — Все идёт по спирали, закручиваясь к центру. Учитывая расстояния прошлых тел, мы можем спроектировать примерное место появления Обиды! — она отметила ещё несколько точек другим цветом. — И предотвратить нападение.

​Ярослав резко бросил взгляд на экран планшета, едва не пропустив поворот на набережную. Линии, которые Тая вывела стилусом, действительно складывались в безупречную, пугающую своей правильностью логарифмическую спираль. Каждая новая метка из старых архивов ложилась точно на виток, сужая круги вокруг сердца Петроградки.

​— Золотое сечение, — глухо произнес Велехов, крепче перехватывая руль. — Заклятие «Улиты». Чернокнижник не просто развлекается, он закручивает воронку, чтобы аккумулировать энергию обиды в одной финальной точке. Мой дед писал, что так подпитывают темные алтари.

​Он резко крутанул руль, и машина, взвизгнув шинами, свернула в узкий, покрытый фантомным туманом переулок Изнанки, срезая путь к дому Трезини. Атмосфера вокруг мгновенно сгустилась, привычные питерские вывески потускнели, уступая место старинным газовым фонарям, которые горели ровным матовым светом, несмотря на день.

​— Отличная работа, Тая, — уже серьезно, без тени иронии сказал Ярослав, и в его голосе прорезались жесткие нотки командира. — Ты только что дала нам фору. Если мы успеем зафиксировать координаты второго тела и они совпадут с твоей спиралью, мы высчитаем, где этот ублюдок нанесет следующий удар. И встретим его там во всеоружии.

​Тая вспыхнула от похвалы, в ее глазах азартно блеснули искры. Она крепче прижала к себе планшет, чувствуя, как внутри разгорается уверенность. Они больше не блуждали вслепую.

​Машина затормозила у глухой кирпичной арки, за которой раскинулся мрачный, зажатый между высокими стенами двор-колодец. Впереди, прямо на сером асфальте, окутанное легкой дымкой стазиса, лежало новое тело. Спокойное утро официально подошло к концу — охота началась.

* * *

Она привычно хотела сесть на колени прямо на сырой, покрытый мхом асфальт возле головы погибшего, но Ярослав резко придержал её за локоть.

​— Держи, — он протянул ей тонкий, аккуратно сложенный шерстяной плед, вытащенный из недр багажника. — От твердости камней не защитит, но от холода — вполне. Здесь, на Изнанке, земля быстро вытягивает силы.

​— Спасибо, — смущенно улыбнувшись, девушка приняла его заботу. Мягкая, пахнущая кондиционером и салоном автомобиля ткань приятно согрела пальцы.

​Ярослав неловко отвел взгляд, словно удивленный собственной неожиданной мягкостью, и, ничего больше не сказав, развернулся и направился в глубь угрюмого двора-колодца, внимательно осматривая углы под старыми водосточными трубами.

​Тая с той же теплой улыбкой расстелила плед и всё-таки заняла свою привычную позицию около головы мужчины. Убрав с лица выбившиеся пряди, она сделала глубокий вдох, впуская в легкие тяжелый, застоявшийся воздух, и медленно закрыла глаза.

​Нужно было работать. Медленно, слой за слоем, она начала отсекать от себя посторонние звуки: далекий гул проспекта, шаги Ярослава, шорох ветра. Необходимо было полностью избавиться от собственных эмоций, заглушить чувства и отрешиться от живого мира вокруг. Это было своего рода трансом, глубокой медитацией, балансированием на тонкой грани между «здесь» и «там».

​Внутренний хаос улегся, уступая место звенящей, стерильной тишине. И Изнанка сразу отозвалась. Таисия почувствовала, как от лица умершего к ее раскрытым ладоням потянулись тонкие, призрачно светящиеся нити — остаточная память угасающей души. Плотная темнота перед ее глазами всколыхнулась, пошла волнами и начала медленно окрашиваться в рваные, пугающие события из последних воспоминаний человека.

Сначала возник оглушительный, давящий шум: словно сотни невидимых голосов одновременно зашептали слова горьких упреков, заставляя виски взрываться от боли. Чужая смертная тоска хлынула в Таю ледяной волной. Тьма перед глазами резко расступилась, и она оказалась за плечом погибшего, видя мир его умирающими глазами.

Это была старая заброшенная мансарда где-то на верхних ярусах Изнанки. Сквозь разбитые пыльные окна лился тусклый, мертвенно-бледный лунный свет, выхватывая из темноты горы антикварного хлама: сломанную мебель, пожелтевшие холсты в тяжелых рамах и разбитые зеркала. Воздух здесь был до предела пропитан запахом гнили, старой бумаги и сухой полыни.

В самом центре чердака, прямо в полосе лунного света, застыла бледная женская фигура. На ней было подвенечное платье позапрошлого века — кружева на рукавах истлели, а подол был измазан в могильной земле. Лицо девицы казалось высеченным из мрамора, а из пустых глазниц беззвучно текли черные слезы.

Но самым жутким был не этот призрак. В тени, прямо за спиной бледной девы, угадывался высокий мужской силуэт. Черный глубокий капюшон полностью скрывал его лицо, но Тая отчетливо видела его руки, приподнятые над алтарным столом. Кожа на них была мертвенно-серой, а под ней, словно живые черви, пульсировала сетка раздутых угольно-черных вен. На указательном пальце мага тускло поблескивал массивный перстень с печаткой.

В руках чернокнижник держал полуоткрытую старинную шкатулку из темного дерева. Из ее недр клубами валил сизый, тяжелый дым, пахнущий горелой медью и болотной сыростью.

— Лети, Вестник. Собери долги, — раздался в пространстве хриплый, замогильный шепот призывателя, от которого у Таи по спине пробежали иголки ужаса.

Мужчина сделал резкий пас рукой, и дым из шкатулки окутал бледную деву. В ту же секунду ее фигура с хрустом исказилась, ломая человеческие кости, и обернулась огромной черной птицей с неестественно длинной, голой шеей. Навья тварь хлопнула тяжелыми крыльями, вышибая остатки стекол, и с истошным, рвущим душу криком бросилась прямо на них — в экран чужой памяти.

Тая почувствовала, как горло погибшего перехватывает невидимая петля, а в груди разрастается всепоглощающая, дикая, удушающая обида на весь мир — чужая предсмертная эмоция, которая едва не заставила саму девушку задохнуться в реальности.

С трудом разорвав эту удушающую связь, Тая резко открыла глаза и судорожно, с болезненным хрипом втянула в легкие сырой воздух Петроградки. Линии светящихся нитей вокруг её пальцев с тихим треском рассыпались тусклыми искрами, мгновенно растворяясь в душной реальности.

Её колотило так, что зубы стучали. Сердце в груди плыло сумасшедшим галопом, а перед глазами всё еще стоял этот жуткий чердак и разламывающиеся человеческие кости бледной девы. Тая бессильно прижала ладони к лицу, пытаясь сообразить, где она находится, и изо всех сил задышала через нос, как учили на курсах подготовки медиков Изнанки. Но чужая, липкая смертная обида отпускала неохотно.

Заметив, как сильно её трясет и как неестественно побледнела её кожа, Ярослав стремительно преодолел разделявшие их несколько метров. Черты его лица заострились от подступившей паники. Он мгновенно опустился перед ней на одно колено, едва не проехавшись джинсами по грязи.

— Тая! — его обычно суровый, прожженный голос оперативника прозвучал неожиданно мягко и встревоженно.

Он порывисто протянул руку, собираясь перехватить её за плечи, чтобы удержать в реальности, но вовремя осекся — вспомнил, что читал недавно про ее дар: после контакта с посмертием ведьм лучше не трогать резко. Вместо этого он аккуратно, но крепко сжал её холодные, дрожащие запястья, заставляя опустить руки от лица.

— Эй, Истомина, смотри на меня. Дыши. Ну же. Ты здесь, на Петроградке. Двор-колодец, день, июль. Чернокнижника тут нет. Смотри на меня.

Её расширенные, почти черные от нахлынувшего ужаса зрачки с трудом сфокусировались на лице напарника. Ярослав сейчас казался единственной надежной, незыблемой скалой во всем этом безумном, разваливающемся мире Изнанки. От его рук шло живое, надежное тепло, которое медленно, но верно вытесняло могильный холод чердака из её вен.

Тая судорожно сглотнула, чувствуя, как постепенно возвращается дар речи. Взгляд её опустился на раскрытую ладонь Ярослава, которую он держал чуть в стороне. Там, среди серой пыли, тускло поблескивала тяжелая медная пуговица с гравировкой змей.

— Я видела его... — хрипло, едва узнавая собственный голос, прошептала она, и первая слеза от перенапряжения скатилась по её щеке. — Это точно серийные убийства, Ярослав. Он... он был на каком-то заброшенном чердаке на верхних ярусах Изнанки. Лица не разглядеть из-за капюшона, но у него руки... все в черных, пульсирующих венах. Как будто прогнившие. И массивный перстень на пальце. Он держал старинную шкатулку из темного дерева. От нее шел сизый дым...

Она прервалась, судорожно вдохнув, и указала пальцем на его находку:

— От этой пуговицы... от нее пахнет точно так же. Горькой, паленой медью и болотной сыростью. Это дым из его шкатулки. Он был здесь. Он лично спускал Стригу с поводка.