Глава девятнадцатая Утро, не принесшее облегчения

После убийства Марфы Степановны дом на Фонтанке перестал быть жилым. Теперь он больше напоминал место, в котором люди вынужденно пережидают бедствие, стараясь не смотреть друг другу в глаза и как можно реже оставаться в одиночестве после наступления темноты.

В длинном коридоре, привычно пахнущем сыростью, керосином и старым отсыревшим деревом, теперь постоянно присутствовал ещё один запах — едва уловимый, тяжёлый, который невозможно было выветрить ни открытыми форточками, ни табачным дымом, ни бесконечно кипящим на кухне чайником. Так пахнет в больницах, в отделениях где содержатся очень тяжелые пациенты. Так пахнет сам страх.

Жильцы говорили вполголоса. Дверями больше не хлопали, и по ночам никто теперь не выходил на кухню без необходимости. Даже Анна Петровна, прежде способная с утра до вечера шумно спорить о керосине, стирке и чужих кастрюлях, теперь передвигалась по квартире почти бесшумно, всё время оглядываясь через плечо, словно боясь увидеть за спиной кого-то невидимого.

Особенно помрачнел Павел. Он почти перестал бриться, много курил и несколько раз за день уходил во двор, нервно прохаживаясь вдоль дома. Складывалось впечатление, что ему было проще мокнуть под бесконечным дождем, лишь бы не оставаться в квартире.

На третий день после убийства он неожиданно заявил:

— Я съезжаю.

Парень сказал это резко, стоя посреди кухни с кружкой крепкого чая в руке.

Анна Петровна всплеснула руками.

— Господи, да куда ж сейчас съедешь⁉

— Куда угодно, — зло ответил Павел. — Хоть в подвал. А тут я больше жить не буду.

— Из-за чего это?

Он нервно рассмеялся, скрывая страх.

— Из-за чего? Да старуху убили прямо в квартире! Вы что, не понимаете, что можете быть следующей жертвой? — последние слова он почти выкрикнул.

— Вам же комнату не дадут. — флегматично заявил Виктор Михайлович, не отрываясь от газеты.

— Поменяюсь с кем-нибудь. — фыркнул Павел, выплеснул недопитый чай в раковину и вышел прочь.

На кухне стало тихо, никто не комментировал решимость Павла поменять жилплощадь. Но было понятно — еще чуть-чуть, и это станет всеобщим желанием. Виктор Михайлович нервно протер очки и снова уткнулся в газету. Фёдор, что стоял у двери, опираясь на метлу, и смотрел куда-то мимо тяжёлым, усталым взглядом, крякнул и вышел вслед за Павлом.

Лиза, сидевшая на своем любимом месте у окна, подняла глаза от чашки с остывшим чаем и посмотрела на Алексея. Только он молчал не из страха. Его мысли теперь почти целиком заняты Горским.

Смерть Марфы Степановны окончательно разрушила границу между прошлым и настоящим. Всё, что раньше казалось просто странной легендой старого дома, теперь обрело кровь, страх и вполне реальную жестокость. Кто-то охотился за тайной Горского. Кто-то знал, что старушка могла помнить ювелира ее и потому пришел именно к ней. Теперь Алексей был почти уверен: Нина в этой истории — почти случайная жертва. Воронов пока еще не понимал, из-за чего ее убили. Однако совершенно ясно было одно — смерть Нины запустила цепочки остальных событий, которые точно были связаны со столом в кабинете Горского и с кортиком, который ему успела передать Марфа Степановна.

В редакции Алексей почти перестал работать нормально. Он приходил по утрам, просматривал заметки, рассеянно слушал назидания редактора на планёрке, но мысли его всё время возвращались к старому кабинету, кинжалу и словам Марфы Степановны. И даже писал что-то по редакционному заданию, но думал при этом все время только о прошлом. Иногда ему начинало казаться, будто жизнь вокруг продолжает двигаться по инерции, а сам он уже давно существует внутри какой-то другой истории — медленной, мрачной, тянущейся из революционного Петрограда прямо в нынешний Ленинград.