Глава первая «Ленинградский курьер»

Ленинград, 1927 год

Ленинград встретил Алексея Воронова сыростью.

Не той привычной весной сыростью, которая пахнет талым снегом и землей, а особенной, ленинградской — тяжелой, водянистой, въедливой, будто сам воздух здесь был пропитан рекой, камнем и старой штукатуркой. Низкое небо висело над городом мутной серой тканью, с крыш медленно капало, по мостовой ползли грязные полосы растаявшего снега, а трамваи, громыхая на поворотах, казались усталыми существами, обреченными вечно тащиться сквозь этот влажный холод.

Алексей поудобнее перехватил чемодан и остановился перед редакцией «Ленинградского курьера».

Алексей Воронов был высок и немного сутулился — не от робости, а от привычки подолгу сидеть над газетными листами и заметками. Тёмные волосы, вечно падавшие на лоб, и внимательный серо-зелёный взгляд придавали его лицу задумчивое, почти упрямое выражение, а тонкие черты и сдержанная манера держаться выдавали в нём человека скорее книжного, чем шумно-городского. В старом пальто и неизменной кепке он выглядел одним из тысяч молодых ленинградцев конца двадцатых, пытавшихся найти своё место в новой эпохе.

Дом перед молодым человеком был старый, с облупившейся лепниной и закопченными окнами. Над входом покачивалась вывеска, а у дверей курили двое наборщиков в коротких шинелях, лениво обсуждая вчерашний футбольный матч.

— Да не было там пенальти!

— Был!

— Да судья слепой!

— Сам ты слепой!

Рядом с ними стоял молодой человек в тёмном пальто и клетчатом шарфе. Худощавый, темноволосый, с живым подвижным лицом и внимательными серыми глазами. Он слушал спор с лёгкой усмешкой и время от времени вставлял короткие замечания, после которых оба наборщика начинали спорить ещё громче.

Увидев Алексея, рыжий кивнул:

— Вам кого?

— Главного редактора. Меня направили на работу.

— А-а, новый журналист, — протянул второй наборщик. — Опять пополнение.

— Молодёжь идёт, а это хорошо, — хмыкнул рыжий.

Темноволосый парень тут же шагнул вперёд и протянул руку.

— Иван Аграфенов.

Рука у него оказалась тёплой и крепкой.

— Алексей Воронов.

— Вам к Семёну Ильичу? Я как раз рядом иду, сейчас вот понесу гранки в типографию. Могу проводить, а то у нас тут коридоры хуже лабиринта.

Он говорил легко и быстро, с той естественной непринуждённостью, которая сразу располагает к человеку. Не навязчиво, а скорее так, будто они уже давно знакомы и просто продолжают старый разговор.

Они поднялись на ступени крыльца, вошли в здание через массивные дубовые двери и пошли по длинному редакционному коридору.

Под ногами скрипел старый паркет. Навстречу всё время кто-то сновал туда-сюда: машинистки с папками, усталые репортёры, на ходу курившие крепкие папиросы, корректоры с гранками, курьеры с поднятыми от дождя воротниками пальто.

— Недавно устроились? — спросил Алексей.

— Три недели назад. — с гордостью ответил молодой человек. — Пока стажируюсь. В основном бегаю за всеми и стараюсь быть полезным.

— Получается? — усмехнулся Воронов.

— Через раз.

Иван улыбнулся. Улыбка у него была открытая, почти мальчишеская, но взгляд — внимательный, цепкий, будто он невольно замечал больше остальных. Воронов почему-то подумалось, что у этого парня есть характер, стержень, а значит, он сможет добиться в их профессии успеха.

— А вы откуда приехали? — полюбопытствовал юноша

— Из Вышнего Волочка.

— Значит, Ленинград вас ещё не успел напугать.

— Пока только промочил.

— Это у него первая стадия знакомства. — снова улыбнулся парень и они рассмеялась удачной шутке.

Через пару секунд парочка свернула к лестнице.

Где-то за стеной грохнула печатная машина, и пол под ногами едва заметно дрогнул.

Иван говорил легко — про редакцию, про наборщиков, про вечные скандалы между отделами, про спортивного обозревателя, который однажды умудрился перепутать и выдать в номер фотографии футболистов и артистов.

Алексей поймал себя на том, что слушает с удовольствием.

В этом человеке было что-то удивительно живое. На фоне промозглого города, серого неба и усталых лиц редакции он казался неожиданно лёгким для Ленинграда.

Редакция «Ленинградского курьера» с самого утра гудела, как огромный, плохо смазанный механизм, внутри которого всё время что-то двигалось, стучало, спорило и торопилось. В коридорах пахло типографской краской, мокрой бумагой и дешёвым табаком, по лестницам сновали курьеры с папками и гранками, а за стенами непрерывно трещали печатные машины, будто весь дом разговаривал сразу сотней металлических голосов.

Главный редактор оказался грузным человеком с красным лицом и неожиданно тихим голосом. Он долго листал бумаги Алексея, хмыкал, поправлял пенсне и наконец сказал:

— Из Вышнего Волочка, значит?

— Да.

— Очерки писали?

— Писал.

— Про ударников умеете?

— Научусь.

Редактор снова хмыкнул, словно именно этого ответа и ждал.

— Научитесь. Здесь все учатся. Иначе не выйдет.

Он достал из ящика стола сложенный лист и протянул Алексею.

— Ордер на комнату. Повезло вам. Сейчас с жильем тяжело.

Алексей развернул бумагу. Фонтанка. Дом номер сорок семь.

Редактор вдруг усмехнулся уголком рта:

— Дом старый, с историей.

— А без истории комнат уже не осталось?

— В Ленинграде? — редактор снял пенсне. — Здесь даже стены помнят больше, чем люди.

Он сказал это будто в шутку, но Алексей почему-то запомнил фразу.

Через час он уже шел вдоль Фонтанки.

Вода в канале была темной, почти черной, и отражала серое небо так, словно город висел вниз головой. По набережной спешили люди в поношенных пальто, мимо грохотали грузовики, пахло углем, керосином и весенней сыростью. Иногда среди этой новой, торопливой жизни вдруг проступало что-то прежнее — старинный фонарь, кованая ограда, лепнина над окнами, гипсовые маски где-то под крышами и тогда казалось, будто старый Петербург все еще здесь, просто прячется под новой вывеской времени.

Дом номер сорок семь стоял чуть в стороне от улицы. Высокий, потемневший от сырости, с тяжелой аркой и окнами, в которых отражалась мутная вода канала. Когда-то, подумал Алексей, здесь наверняка жили богатые люди. Из тех, кто ездил в экипажах, пил кофе из тонкого фарфора и никогда не задумывался, сколько стоит керосин.

Теперь дом выглядел усталым. В арке пахло кошками, мокрыми дровами и чем-то кислым. Во дворе-колодце таял грязный снег, натянутые между окнами веревки с бельем провисли от влаги, а наверху, на четвертом этаже во флигеле, кто-то играл на расстроенном пианино.

Алексей уже хотел спросить дорогу, когда из двери пристройки вышел высокий мужчина в старом ватнике.

— Вы к кому? — спросил он.

Голос у него был хриплый, будто простуженный.

— Мне комнату дали. Вот ордер.

Мужчина внимательно посмотрел на бумагу, потом на самого Алексея.

Лицо у него было морщинистое, тяжелое, с глубокими складками у рта. Не старик еще, но из тех людей, которых жизнь старит быстрее времени.

— Новенький, значит, — сказал он. — Ну, идите за мной.

Он взял чемодан Алексея так легко, словно тот ничего не весил.

— Федор, — представился он уже на лестнице. — За домом присматриваю.

Лестница была широкая, но темная. На площадках стояли сундуки, детские санки, ведра, старые стулья. Все это барахло удивительно контрастировало с кованными балясинами лестничного ограждения. Когда-то, здесь, вероятно, лежал пушистый ковер, и лестница была светлой и чистой. А сейчас по ней, как по открытой книге можно было прочесть все десять лет прошедшие с той роковой даты. Из-за дверей доносились голоса, запах табака и густые ароматы съестного — супа, зажаренного луком, и кислого хлеба.

Дом жил густо и тесно.

На втором этаже Федор остановился.

— Здесь.

Он открыл дверь длинного коридора, и Алексея сразу окутал другой воздух — теплый, кухонный, пропитанный керосином, чаем, человеческим жильем. Где-то в глубине квартиры засмеялась женщина. Хлопнула дверь. Кто-то быстро прошел по коридору. Коммунальная квартира встретила его шумом чужой жизни.

— Кухня там, — кивнул Федор. — Уборная в конце. Воду иногда отключают. Не пугайтесь.

Он говорил спокойно, почти равнодушно, но почему-то все время смотрел на Алексея внимательно, будто пытался что-то понять.

Потом открыл одну из дверей.

— Ваша.

Комната оказалась неожиданно большой.

Высокий потолок, потемневшие панели на стенах, старые книжные полки, узкое окно во двор и стол. Алексей остановился именно из-за него.

Массивный письменный стол стоял у стены, словно хозяин комнаты только что вышел и скоро вернется. Темное дерево блестело под слоем времени, резные ручки ящиков были стерты пальцами, а на столешнице виднелись тонкие царапины, похожие на следы старых перьев. Стол был слишком хорош для коммунальной квартиры. Слишком нелепо смотрелся теперь.

— От прежних хозяев остался, — сказал Федор, заметив, как Алексей рассматривает дубовый корабль посреди помещения.

— Выбросить жалко было?

— Не подняли бы. Да и зачем выбрасывать? Хороший стол, добротный. Раньше здесь писатель жил. Так и пользовался.

В его голосе мелькнуло что-то странное — почти усмешка.

Алексей подошел ближе.

Комната пахла старым деревом, бумагой и чуть заметно пылью, которая бывает только в старых домах, где вещи помнят больше, чем люди.

— Здесь раньше кабинет был, — неожиданно сказал Федор.

— Чей?

Федор помолчал.

— Бывших хозяев. Давно это было.

И снова этот внимательный взгляд. Будто он хотел сказать что-то еще, но передумал.

Из коридора донесся женский голос:

— Федор! Опять вы нового жильца пугаете?

В дверях появилась девушка лет двадцати двух в темном платье с белым воротничком. Светлые волосы были убраны под косынку, но несколько прядей выбились и падали на лоб. Глаза у нее оказались серые, внимательные и немного насмешливые.

— Я Лиза, — сказала она. — А вы, значит, тот самый журналист?

— Уже попал в сводку? — усмехнулся Воронов.

— В коммунальной квартире все знают раньше, чем оно должно произойти.

Она улыбнулась, и комната сразу стала будто светлее.

— На кухню идите, пока чай горячий. А то Нина опять весь сахар растащит.

— Неправда! — крикнули из коридора.

Мимо двери пролетела девушка в ярком шарфе — тонкая, черноглазая, с быстрым смехом и раскрасневшимися щеками. Она заглянула в комнату из-за двери и с интересом воззрилась на новенького.

— Я не растащила, я одолжила!

— Навсегда, — заметила Лиза, улыбаясь, и на ее щеках выступили ямочки.

— Это разные вещи.

И снова смех. Алексей поймал себя на том, что улыбается. После сырого города, после дороги, после редакции эта шумная коммунальная жизнь вдруг показалась ему удивительно живой и теплой.

Позже вечером, когда он остался один и начал разбирать вещи, за окном уже стемнело. Во дворе зажглись редкие огни, где-то наверху снова играло пианино, а по коридору время от времени проходили жильцы.

Алексей сел за старый стол. Провел ладонью по темной, покрытой лаком столешнице. Дерево было холодным.

Он открыл верхний ящик — внутри лежала старая чернильница и несколько пожелтевших кнопок. Ничего особенного. Но все равно возникло странное чувство, будто стол не любит, когда его трогают.

Глупость, конечно.

Он усмехнулся собственным мыслям и уже хотел зажечь лампу, когда ему показалось, что в коридоре кто-то остановился у двери.

Очень тихо, почти неслышно. А потом ручка едва заметно дрогнула.

Алексей резко поднял голову.

Тишина.

Он встал, подошел к двери и распахнул ее. Коридор был пуст. И только в дальнем конце, возле кухни, сидел черный кот и смотрел прямо на него зелеными, почти человеческими глазами.