Княжой двор в Кремнике – это даже не дворец, а целое сложное хозяйство, где, кроме дворского и ключника с целым штатом прислуги и немалого синклита началующих над прислугою: постельничий, кравчий, распорядитель припасов, осетрник, медовар, прочие чины, заведовавшие многоразличными запасами и производствами, – сотни людей, от поваров до портомойниц, от древоделей и оружейников до серебряных дел мастеров, иконников и даже своего денежника. Тут и ткут, и шьют, и работают «воздуха» – покровы церковные, тут и многочисленные конюхи, сокольничьи, псари. Свора хортов великого князя, его ловчие соколы и кречеты не должны уступать боярским. В молодечной и в самом дворце днюют и ночуют стража двора – дети боярские, молодшие. За стол самого князя в обедошнюю пору садится порою за сто душ, и лишь иногда удается Дмитрию оттрапезовать в кругу семьи, посадивши за стол разве что друга Бренка, духовника да двух мамок, надзирающих за малышами. За детьми надобен глаз да глаз, Евдокия, вошедшая в полную женскую силу и красоту, рожает, почитай, каждые полтора года. Двое умерли: старший Даниил и Семен (недавняя, очень испугавшая княжескую чету смерть). Но дети и без того идут друг за другом: девятилетний Василий, старшенький, наследник престола (так установил Алексий, дабы не делить волости и не ослаблять тем страны), семилетняя Софья, шестилетний Юрий, уже теперь ведающий, что крещен самим игуменом Сергием, двухлетняя Мария и совсем младшенький, меньше года назад рожденный, Иван, слабенький почему-то и вялый, Евдокия в опасе за него, и отмаливали не по раз, уже и колдовок приглашали… В этой семье будут еще и еще дети, но уже и теперь пятеро!

У двоюродного брата Владимира, с которым, по совету того же Алексия, заключен ряд, сыновей еще нет. «И слава Богу!» – думает порою Дмитрий. Девятилетний Василий объявлен «старшим братом» двоюродного дяди своего… Владимир стерпел (в чем заслуга владыки Алексия, конечно). Иной бы, может, и огорчился сердцем на его-то месте! Но и в деле с Иваном Вельяминовым, и в прочих делах, заводах и замыслах не подводил его брат, и Дмитрию нет нужды стеречись и завидовать. Алексием заведенное Владимир принял безо спору. Хлопотал, конечно, деятельно устраивал свою вотчину… Град Серпухов расстроился уже, любо и поглядеть! Да и нынче не обижен от него брат ни селами, ни волостьми. Слава Богу, с Владимиром они хороши… До сих пор…

О Митяе, о Киприане, о делах церковных Дмитрий предпочитает пока не думать. Отодвигает это от себя. Тем паче, из Царьграда нет верных вестей. Из-за Митяя единая серьезная и была у великого князя со своими боярами пря.

С нынешнего малого совета боярского Дмитрий воротился хмурый, отстранил осетрника с медоваром, пришедших долагать о делах, отмахнул рукою ключнику – недосуг! Решайте там без меня! Дел не ведают, што ли, нонешних? На покос надобно всех, кого мочно, отрядить! Да баб и девок с граблями, портомойниц, прях тамо, прислужниц с сеней… Я, великий князь, вижу, какие погожие дни стоят, а они, што ль, не видят?

– С боярином! – бросал на ходу, не дослушивая. – Не препятствую! – И уже издалека донес, дабы ключник чего не сблодил сдуру: – Людей надобно найтить всяко. Покос! Сам смекай!

Сбрасывая верхнее платье на руки прислуге, прошел в горницы. Евдокия бросилась встречу. В заботный лик жены, в ее широкое, с расставленными врозь полными грудями тело слепо, не видя, выговорил сурово:

– Ордынцы идут на нас! Мамай! Всема! Всею ордой! – и не стал слушать, как охнула, как схватилась за грудь, прошел, большой, тяжелый, куда-то туда, в детскую, к сразу остолпившим и облепившим отца малышам. Сел. «Вот оно!» – подумалось. Рассеянно принял на колени двоих, глянул в глаза Василию: – Нам с татарами ратитьце придет! – сказал, и отрок, узрев тревогу и непривычную хмурь в отцовых глазах, тоже острожел и побледнел ликом…

Евдокия, отстранивши мамку, хлопотала молча около него, подавала рушник, вела в трапезную и все заботно заглядывала в очи милого лады своего.

– Быть может, откупимсе? – выговорила наконец вполгласа.

Он глянул мутно, смолчал, отмотнул головою, не переставая жевать. Желвы крупно ходили под кожей. Весь был свой, привычный, любимый, упрямый, ведомый до последней жилочки, до вздоха тайного. И когда, отодвигая блюда, глянул ей наконец прямо в очи и вымолвил:

– Еду к Сергию! – только понятливо склонила голову. А он, чуть опустив широкие плечи и как-то весь отяжелев станом, домолвил: – Бренка созови! А боле никому о том не надобе! – И тоже поняла, готовно кивнула головой.