В тот роковой день Васькина сотня была готова к бою с утра. Накормленные и вычищенные кони переминались, жевали удила, словно сами чуяли, что скоро в сечу. Воины истомились, сидя в седлах. В конце концов Васька разрешил спешиться, не снимая кольчатых рубах и тегилеев, и пожевать сухомятью вяленого мяса. Притащили бурдюк с кумысом. Ратники доставали круглые татарские чарки, в очередь подставляли под льющуюся струю, пили, обтирали усы.

– Медку бы сейчас! Русского! – высказал, подмигивая, Керим, всегдашний озорник, Васькин возлюбленник: все прощалось ему за бесстрашие и лихую поваду в бою.

Легкую тревогу почуял Васька только тогда, когда военный стан начал пустеть ратною силой. Оглядывая суетившуюся обозную прислугу, он почти уже решил, что надобно две-три сотни бойцов, по крайности, с луками и запасом стрел спешить за телегами, на случай нежданного напуска с той стороны. Вновь посадив ратников в седла и велев не покидать строй, Васька отправился с этим к Бек-Ярыку. Но эмир поглядел на него мутно, не вслушиваясь, отмотнул головой.

– Сами! – начал было, не кончил, махнул плетью, – А!.. – Про себя Бек-Ярык давно уже опасался, что Тохтамыш, сметя силы, вновь не вступит в бой, убежит, как он делал почти всегда, но повестить о том рядовому сотнику… – Вот что! Ихний стан занимать не будем! Нам велено догонять… Когда побегут! Держи людей в седлах, понял?

Бек-Ярык отъехал. Васька понял его вполне, и даже больше. Забористо выругался про себя. Начали бить пушки, и ворчания сотника все одно не было слышно никому.

Лисовская рать валом валила на ту сторону реки.

– Черту в лапы! – проговорил он себе под нос, провожая взглядом рыцарскую пестроту знамен и штандартов уходящего войска.

Подъехав к своим, нарочито резко обругал двоих, высунувшихся любопытства ради из строя. И чтобы только не стоять, повел сотню вверх по реке, мимо литовского стана. Ехали шагом, сдерживая коней, рвущихся перейти в рысь. За грохотом пушек и тюфяков не было слышно даже близко сказанного слова. Литовская рать наступала, и это вселяло надежду, что обойдется. Но – не обошлось. Того, что Темир-Кутлуг перейдет реку, Васька ожидал ежели и не разумом, то каким-то шестым чувством опытного воина, и почти не удивился, завидя череду скачущих степняков.

– Сотня, к бою!

Какая уж там сотня, чуть более шестидесяти бойцов! Но не кинулись в бег, не заворотили коней. Подошел тот миг, когда разом проверяется все: и многодневная выучка ратников, и воля командира, и его авторитет у бойцов. С шестью десятками остановить вал катящей конницы было, конечно, нелепостью, но хоть задержать!

– Скачи к Бек-Ярыку, повести! – Амана пришлось аж толкнуть в спину, не хотел отрываться от своих. – Луки!

Разом рассыпались строем, и шесть десятков стрел встретили скачущих богатуров Темир-Кутлуга.

– Хоровод! – прокричал Васька, обнажая саблю, и его воины, закружась в смертном воинском танце, начали осыпать стрелами вспятившего было противника.

Однако новая степная лава тотчас начала обтекать его сотню с левой руки, и тут же приходилось спасать голову.

– Сабли, вон!

Оскаливший зубы Керим на его глазах срубил Темир-Кутлуева богатура, сбил с коня второго, действуя тяжелым кистенем на ременной поверзе, и едва ушел от третьего, отрубившего ухо Керимову коню. Васька, темнея лицом, кинул жеребца вперед, пригибаясь, ушел от взвившегося над головою аркана, рубанул вкось, достигая вражеского сотника в алом халате под байданою с ослепительным зерцалом, и, кажется, достиг, во всяком случае, тот покачнулся в седле и, теряя стремя, вспятил коня.

– За мной!

Сабли сверкали молнийным блеском, от крика «Хурр-ра!» закладывало уши. Потеряв в короткой сшибке половину людей, они-таки вырвались наконец из охвативших их было клещей и поскакали вдоль стана, который, будь он укреплен, только и мог бы сдержать Темерь-Кутлуевых воинов, которые теперь массами переходили на ту сторону, довершая разгром и отрезая литвинам пути к бегству. «Где Тохтамыш? Где Бек-Ярык?» – думал Васька, уже догадывая, где они, и не ошибся. Тохтамышева тысяча уходила на рысях, не принимая боя, и Васька неволею поскакал следом, разыскивая своего темника. В груди билось холодное бешенство: стало, он терял воинов только затем, чтобы этот гад смог поскорее удрать! Нет, защищать Тохтамыша он более не намерен, хватит! Было бы за кого класть головы, но только не за труса, удирающего с каждого поля битвы! Они могли одолеть на Кондурче, они могли, черт возьми, устоять на Тереке, прояви Тохтамыш то же мужество, что и Тимур, не двинувшийся с места, даже когда остался почти один!

Сотня его – вернее, ее остатки – за два дня бегства рассыпалась, смешиваясь с прочими беглецами. Васька не собирал ее, не скликал людей. Он даже был рад, что около него осталась едва дюжина воинов. Этою ночью следовало освободиться и от них. Хватит! Он возвращается в Русь.

Керим и Пулад нашли его глубокою ночью, когда, оторвавшись от погони, Тохтамышевы кмети расположились на ночлег, невдали от Опошни, которую ханские воины тут же принялись грабить. Там вспыхивал огонь, доносило вопли и ржание лошадей, здесь было тихо. Ратники сидели перед ним на пятках, горестно оглядывая своего сотника.

– Сколько осталось людей?

– Одиннадцать! – ответил Керим. – Нас послали искать тебя…

– Я больше не сотник! – возразил Васька угрюмо.

– Что делать будем? – горестно вопросил Пулад.

– Не ведаю. Служить надобно сильному! – ответил Васька. – Ступайте теперь к Идигу!

Оба, как по команде, опустили головы.

– Ты пойдешь с нами? – осторожно вопросил Пулад.

– Нет! – резко отмолвил Васька. – Забудьте про меня! Я уже не сотник вам, все кончилось!

Наступило молчание. Керим поднял на него грустный взгляд:

– Я привел тебе поводного коня, сотник! Там, в тороках, бронь, еда и стрелы…

Они, все трое, встали. Пулад, махнувши рукой, стал взбираться в седло. Керим сделал шаг вперед. Они обнялись.

– Домой едешь, знаю! – шептал Керим, тиская Васькины плечи. – Домой, в Русь!

Они постояли так несколько мгновений, и Васька чуял, как его верный нукер молча вздрагивает. Керим плакал.

– А я – в Сарай! – возразил он, отрываясь от Васьки и глядя в сторону. – Гляди, ежели не заможешь там, у себя, моя юрта – твоя юрта!

Васька сжал его руки, замер, стискивая веки – не расплакаться бы и самому, покивал головою:

– Спасибо, Керим!

Кмети уехали, затих топот коней. Васька постоял, глядя им вслед, с мгновенного дрожью почуяв, что уходят близкие, сроднившиеся с ним люди, и что еще ожидает его на Руси – неведомо!

Вздохнул. Ложиться спать не имело смысла, ежели уезжать, то сейчас, до света. Он тихим свистом подозвал стреноженного коня, снял с него путы, взвалил ставшее тяжелым седло ему на спину, затянул подпругу. Привязал к седлу за долгое ужище поводного коня. Скривясь, горько подумал о том, что на Руси не будет кумыса, к которому привык за долгие годы жизни в Орде, вдел ногу в стремя, рывком поднялся в седло. Повел коней шагом, дабы не привлекать внимания, и, только уже миновав спящий стан, перешел на рысь.