Погружаясь в события прошлой жизни, постоянно наталкиваешься на своеобразные фантомы истории, устойчивые мифологемы, принятые наукой и общественным мнением за истину, в свою очередь обросшие вторичными легендами и художественными украсами, закрепленными литературой и живописью, многократно повторяемые и устоявшиеся до того, что их и тронуть опасно, ибо любые попытки критически рассмотреть исходные основания этих преданий вызывают всеобщее возмущение.
В самом деле! Победил ли Рамзес хеттов в битве при Кадете или был разбит ими?
В каком году на самом деле родился Иисус Христос?
Была ли Жанна д'Арк крестьянкой или все же незаконной королевской дочерью, как выясняется теперь, и была ли она сожжена?
Прибивал ли Олег свой щит к воротам Константинополя, или ему приписаны подвиги совсем иных властителей, правивших в Киеве до Олега?
Кто такие «неразумные хазары» и какая власть установилась в Хазарии ко времени решительного столкновения ее с Русью при князе Святославе?
Состоялся или нет брак Ольги с князем Малом и чей сын в этом случае Святослав?
В самом ли деле Джамуха воевал с Темучжином, или это была игра в поддавки двух побратимов, один из которых помог другому прийти к власти?
Союзничал ли Олег Рязанский с Мамаем и указывал ли Тохтамышу «броды на Оке»?
В самом ли деле Соломония Сабурова родила сына, который в этом случае был бы «законнее» Ивана Грозного?
Кто финансировал и, главное, с какой целью Октябрьскую революцию в России? И кстати, какой национальности был Ленин, да и Гитлер тоже?
Кого и за что убили под именем Зои Космодемьянской? Впрочем, история прошедшей войны, особенно в начальной части своей, едва ли не вся покуда состоит из умолчаний и домыслов.
Подобные вопросы бесчисленны, и порою легенда столь укреплена в общественном мнении, что сама попытка критически опровергнуть ее, даже и опираясь на несомненные факты, оказывается недопустимою дерзостью.
Даже и поныне трудно высказать ту несомненную истину, что битва на Дону, позднее названная Куликовым полем, никак не являлась генеральным столкновением Руси с Ордою, что в военном отношении была она лишь выигранным сражением в проигранной войне и что духовное ее значение – осознание владимирскими русичами своего национального единства – было безмерно значительнее политического успеха, а организаторами Мамаева похода явились Генуэзская республика и папский престол, и именно этим союзом Запада и Востока, направленным против Руси, и был опасен этот набег, отбитый Русью с тяжелыми жертвами, тяжелыми, но все-таки гораздо меньшими, чем это указано в литературной повести о донском сражении и закреплено исторической традицией.
Допустимо спросить и так: а для чего историки добиваются установления реальных фактов прошедшего времени? Зачем вообще надобно разрушать красивые легенды? Зачем доискиваться часто непопулярной истины?
Дело в том, что за легендами всегда стоит или сознательная, созданная с определенной идеологической целью, или бессознательная ложь, исходящая из постулатов, принятых без критики.
Так, сугубое подчеркиванье жестокости восточных завоевателей имеет целью оправдать европейскую экспансию в тех же восточных странах. Хотя, по существу, жестокость эта, естественная для своего времени, не превышала жестокости европейских завоевателей, а зачастую и значительно уступала ей. Вспомним, что творили ордынские рыцари в Поморье и Прибалтике, ужасы европейского завоевания Америки, работорговлю «культурных» европейцев в «некультурной» Африке и т. д. Сколь часто мы вообще превосходство культуры измеряем мощностью пушек и толщиною танковой брони!
Поэтизация подвигов того же Матросова, у которого, скорее всего, попросту сдали нервы (задача солдата все-таки, не отступая, как можно дольше оставаться в живых. Слишком легко разгромить людей, кидающихся на амбразуры!), нужна была сталинскому режиму для самооправдания, для воспитания нерассуждающих людей-автоматов, исполняющих приказы, не задумываясь об их существе. Девушка, жестокою зимой поджигавшая, согласно приказу о «выжженной земле», крестьянские избы в Подмосковье и тем обрекавшая на смерть не столько немцев, сколько своих же русских крестьян (названная впоследствии Зоей Космодемьянской), и ставшая легендарной мученицей, должна была своим примером оправдать этот жестокий и бессмысленный приказ, согласно которому взрывались памятники культуры, уничтожалось жилье, да и многие промышленные объекты уничтожались совершенно зря, без всякого загляда в будущее, без мысли о том, что все это – наше национальное достояние, которое нам же и придется восстанавливать после войны.
Легенда о том, что на Куликовом поле легло девять десятых русской армии, тоже отнюдь не безвредна. На нее опирается постулат, что-де «русские, добиваясь победы, никогда не считали своих потерь». Формула эта, опять же, принадлежит большевистской эпохе, когда потерь – ни в Гражданской войне, ни в Отечественной, ни в период коллективизации – действительно не считали. Но и отвлекаясь от событий XX столетия, скажем, что в сравнительно с Западной Европой редко населенной стране «не считать потерь» было попросту нельзя. Самоубийство никогда не является путем к одолению врага. Все наши истинные победы совершались малыми силами против численно превосходящего (иногда в несколько раз!) противника. Мы обязаны были беречь людей, и бессовестное разбазаривание человеческих жизней, кажется, до эпохи Петра I вообще не имело места в России.
Огромное количество легенд и умолчаний об истинной подоплеке тех или иных событий русской истории связано у нас с устремлением «западников» доказать принципиальную неполноценность русских, их неспособность создать свою государственность, их принципиальную отсталость, культурную и техническую, от того же Запада и т. д. Хотя пристальное исследование реалий нашей истории говорит зачастую о прямо противоположном. Можно ли говорить, скажем, о технической отсталости Руси XVI–XVII веков, ежели русская артиллерия того времени по дальнобойности превосходила западную? Как и крепостное строительство, как и многое другое… Можно ли говорить о нищете Московской Руси, ежели продуктов питания было в изобилии, а цены вдвое ниже западных? А сплошная грамотность того же Новагорода? А церковная живопись? А зодчество? Подобных контраргументов можно выдвинуть бесчисленное количество, вплоть до того, что и административная система Московской Руси намного превосходила созданную Петром I по западному образцу и породившую все прелести позднейшего бюрократизма, не изжитого и поныне. Вообще говоря, мерить свое прошлое по чужому образцу – это значит заранее признать свое несовершенство, согласно восклицанию одной дамочки XIX столетия: «В Париже даже извозчики говорят по-французски!» А все крестьянки во Франции носят корсеты… Но ведь так можно и любую культуру любого народа признать неполноценной, ежели она не соответствует избранному образцу! Скажем, с негритянской точки зрения о какой же культуре той же Франции можно говорить, ежели там даже богачи не носят золотых колец в носу! Или: можно ли европейцев признать культурными людьми, поскольку они даже не умеют есть рис палочками (ежели взять за образец цивилизацию Китая). Сомневаюсь, например, что резиновая жвачка, распространяемая американцами, есть такое уж бесспорное культурное завоевание человечества…
Впрочем, на все эти вопросы можно ответить и короче, и строже, сославшись на слова Христа (см. Евангелие от Иоанна), сказанные им фарисеям: «Отец ваш дьявол, он отец лжи и в истине не стоит». Борьба с ложью (всякой! нет лжи во спасение!) есть первый и главный долг ученого, ежели он хочет не отступить от заветов, данных нам Горним Учителем. И… Пусть простят меня читатели за столь пространное отступление, кажущееся мне все-таки необходимым перед лицом той коллизии, что сложилась на Руси в исходе XIV столетия и начале XV, когда активизация «западничества» на Руси приобрела угрожающие формы и едва не закончилась потерею национальной независимости.
В западных польско-литовских хрониках есть известие, что в битве на Ворскле участвовал князь Боброк, победитель Мамая[24], и что именно там нашел он свой конец.
Вопрос этот упирается в другой, более общий: помогал ли Василий Дмитрич Витовту?
В списках погибших имени Дмитрия Михалыча Боброка нет. Нет сведений о том ни в родовых преданиях Волынских, ни в Русской летописи. Вообще всякие сведения о Боброке после донской битвы отсутствуют, кроме того, что он подписал в 1389 году в числе первых духовную великого князя Дмитрия. Мы не знаем о его участии (или неучастии!) в многочисленных событиях и походах 1380–1390-х годов. Заболел ли он? Одряхлел ли, потеряв силы после гибели пятнадцатилетнего сына, убившегося, упав с коня? (Сына, который связывал Боброка с великокняжеским домом!) Возможно, тихо угас в своем имении, более не являясь ко двору… Хотя как-то невозможно представить великого воина немощным стариком, бессильно «дотягивающим» свой век, греясь у печки!
С другой стороны, в походе Витовта участвовали все Ольгердовичи, дравшиеся некогда на Куликовом поле, участвовали многочисленные русские удельные князья. Не забудем прозвище Боброка «Волынский» и княжеское достоинство его. Не мог ли Витовт возвратить (или обещать возвратить!) старому воину его родовое волынское поместье и тем привлечь в совокупную рать? Не соблазнил ли возможностью новой блистательной победы над татарами?
Но, во всяком случае, ясно одно: Ольгердовичи могли вступить в войско Витовта без разрешения князя Василия. Участие Боброка в сражении на Ворскле возможно было только по прямому разрешению, точнее, даже указанию великого князя Василия и по соглашению его с Витовтом.
Да, русская рать, общенародное ополчение, собрать которое без решения Думы князь не мог, не выступила на помощь Витовту. Но отдельные князья, да и бояре со своими дружинами могли быть посланы Василием на помощь своему тестю. И тогда у Едигея был прямой повод совершить набег на Москву в 1408 году, помимо тех оснований, о которых он писал в своем письме князю Василию (неуважение к хану и невыплата ордынской дани).
Меж тем при ином исходе сражения на Ворскле Русь неизбежно попала бы под власть Литвы, и неясно, как стала бы развиваться дальнейшая наша история, устояли бы государство и, главное, Православная церковь, каков бы стал итог Флорентийской унии… Словом, это сражение для судеб Руси оказывалось гораздо важнее и битвы на Тереке, и даже Куликова поля. Сражение это спасло Русь от очередного натиска католического Запада, спасло ее бытие, позволило возникнуть и укрепиться великому государству, вскоре ставшему наследником безмерных просторов Сибири, из рук Орды перешедших в руки Московской Руси…
Так, выходит, что все-таки Василий помогал Витовту?! И тотчас возникает следующий вопрос: в какой мере Боброк ведал о дальнейших планах Витовта по захвату Руси? Не оттого ли сыновья Боброка не заняли подобающего места в великокняжеской Думе, что участие их отца в походе князя Витовта вызвало глухое недовольство московской боярской господы, извещенной об этих Витовтовых замыслах?
Сего не ведаю.
Во всяком случае, точные, «документальные», как мы сказали бы теперь, данные о соглашении Витовта с Тохтамышем и замысле раздела Руси стали известны на Москве только после битвы на Ворскле.
Внешне на Москве продолжалась мирная жизнь. Происходили события тихие, в иную пору, возможно, и не привлекшие бы внимания летописца. Семнадцатого марта умерла престарелая вдова великого князя Семена Иваныча, Марья, прожившая почти полвека после смерти супруга. С ней окончательно уходили, отмирали, превращаясь в сухие строки погодных летописей, страницы отчаяния и скорби, гордых дерзаний и надежд, далекого времени, когда все еще только начиналось, когда был жив великий Ольгерд, когда Золотая Орда казалась и была непорушенным гранитным утесом, неподвластным течению времени, когда Тверь еще спорила о первенстве с Москвой, когда нынешние старики были юны и, как всякая юность, полны надежд. Тело ее положили в монастыре у Спаса, и Наталья Никитишна, посчитавшая своим долгом проводить покойную в последний путь, поплакала над могилой великой княгини, воспомня и свои юные годы.
Пятнадцатого мая совершилась еще одна значительная смерть: умерла Мария, молодая жена литовского князя Семена Лугвеня, сестра великого князя Василия. Умерла в Литве, в Мстиславле. Тело ее в дубовом гробу привезли на Москву и похоронили у церкви Рождества Богородицы. Оборвалась еще одна ниточка родственных связей Московского дома с Литвой.
Летом Феофан Грек с учениками подписывал церковь Архангела Михаила, главную усыпальницу московских князей. К сожалению, все эти росписи до нас не дошли. Старые храмы разрушились, нынешний был выстроен при Иване III Алевизом Новым, и можно только гадать, какой величественной живописной красоты лишилась Москва с этою перестройкой.
Князь Юрий, погромив булгар, Казань, Жукотин и Кременчуг, с великим полоном и славою воротился на Москву, вскоре посватавшись к дочери изгнанного со своего удела смоленского князя Юрия. Как уже говорилось выше, брак этот всеми был воспринят как осуждение политики великого князя, допустившего взятие Смоленска Литвой.
Мать в этом году чуть было не уговорила Ивана Федорова жениться, да начались долгие переговоры о приданом, и Иван махнул рукой. Сыновья росли и требовали все больше заботы. Ваняте шел семнадцатый год, парень добре обучился грамоте, ведал татарскую молвь от отца, и Иван уже хлопотал, ладя пристроить сына к посольскому делу. Не до женитьбы было! Подходил август, в Островом начинали жать хлеб. Требовалось объехать владычные села, не затянули бы с осенним кормом! Впервые на дело взял старшего сына с собой. И о том, что там творится в Литве и Поднепровье, попросту не думалось.