«Воля народа» – слишком абстрактное понятие, чтобы быть истинным в сугубой реальности бытия.

Воля эта проявляется через представительные органы народа, то есть через избранных, составляющих иерархию власти, на вершине которой находится наследственный (что лучше) или избранный (что много хуже) руководитель, формально не подчиняющийся никому. (Князь, царь, хан, император, президент и т. п.)

Народное мнение считает обычно, что этот самый главный, являясь хозяином страны, не может стать предателем ее интересов, не догадываясь, что очень даже может! И сознательно, как наши нынешние (конца XX века) руководители, и бессознательно, от прекраснодушия и дряблости характера, как Николай II, объявленный почему-то «кровавым». И когда таковое происходит, когда верхушка так или иначе предает свой народ, народу очень трудно, а иногда и невозможно заявить о своем мнении. Словесных заявлений, хотя бы и коллективных, никто обычно не принимает в расчет, а восстать с оружием в руках, когда нет и оружия и, главное, нет организации, когда все уже имеющиеся формы государственной организации охвачены коррупцией и предательством, но очень еще могут, защищая шкурные интересы свои, двинуть на тот самый народ силы полиции и армии, – восстать в таких условиях чрезвычайно трудно!

На этом, собственно, и играют все тайные организации, стремящиеся к захвату власти, будь ли то ассасины с их тайным террором, или масоны, стремящиеся подчинить себе элиту любой страны, и до псевдонародных организаций типа большевистской партии того же Ульянова-Бланка (по случайной партийной кличке – Ленина) с его идеей господства, с помощью террора, организованного меньшинства над неорганизованным большинством нации.

На этом строятся и все утверждения, что-де народ – быдло, мало что понимающее, и с его интересами считаться вовсе не стоит. Эти «вовсе не стоит» в конце концов и ввергают страны периодически в кровавый кошмар мятежей и гражданских войн, во время которых гибнут и правые, и виноватые (первых, естественно, больше), а ужасы террора превышают все мыслимые пределы. После чего на пепле и головешках возводится кое-как новое здание новой (зачастую плохой) государственности… И не надо поэтизировать бандитов, даже если их появление вызвано уродствами политического бытия! Много лучше, когда дело решает избранная элита, та же Боярская дума, в конце концов! Хотя, к несчастью, устроить идеальный политический строй на все века вообще невозможно, ибо и «избранные» со временем вырождаются, теряя чувство ответственности перед нацией, начиная заботиться лишь о своих узкокастовых интересах, противоположных интересам страны. Очень и очень повезло Московской Руси XIV столетия, что ее элита еще не оторвалась от интересов нации!

Внешне на Москве в 1398 году все было спокойно. Лето простояло доброе, в срок прошли дожди, с сенами и хлебом управились вовремя.

Феофан Грек с Данилой Черным и артелью мастеров начинали подписывать уже третий храм, создавая надобную столичному городу церковную лепоту. Воротилось посольство из Царьграда. Икону «Спас в белоризцах» торжественно поместили в церкви Благовещения.

Софья Витовтовна родила дочерь, названную Анастасией. Зимою, Федоровским постом, Софья ездила одна в Смоленск, «на погляд» к отцу с матерью, провела там две недели, привезла с собою на Москву иконы и частицу Спасовых мощей – подарок Витовта своему московскому зятю.

Но за всею этой лепотой глухо и грозно нарастало недовольство посада, купечества и бояр своим князем.

Смуты в Орде и нашествие Тимура подорвали волжскую торговлю. Затяжная война с Новым Городом, окончившаяся поражением Москвы, отнюдь не прибавила популярности молодому великому князю. Сдача Смоленска Витовту и участие в том Василия Дмитрича, по сути благословившего литовский захват, как и погром Рязани, в котором, опять же, был впрямую виноват великий князь Василий, уже почти переполнили чашу терпения горожан. В торговых рядах открыто поговаривали о том, что Софья – колдовка, что она вадит Василия Митрича, понуждая на зло, и что покойный Митрий Иваныч ни за что бы не позволил Литве приблизить к самым рубежам Московии. Но как поется в песне: «И та беда не беда, лишь бы больше вперед не была!» Осенью грянул гром. К Нижнему подошел князь Семен с татарскою тысячью царевича Ентяка, взял и разгромил город.

(Ответный поход на булгар, Казань, Жукотин и Кременчуг возглавил брат великого князя, Юрий, тотчас ставший героем на Москве. А его последовавшая вскоре женитьба на дочери изгнанного смоленского князя, Юрия Святославича, была всеми согласно воспринята как прилюдное осуждение Васильевой политики дружбы с Литвой. Не с тех ли еще пор явилась ненависть Софьи к Юрию и его сыновьям, вылившаяся три десятилетия спустя в кровавую резню Шемячичей с Василием Темным?)

Нижний был взят двадцать пятого октября. Об этой беде, прознавши переже прочих, толковали ныне на семейном съезде Акинфичей в тереме Александра Андреевича Остея.

Остеиха в этот день сбилась с ног. В свои пятьдесят изрядно заматеревшая (по крутым-то лестницам бегать ныне и задышливо стало!), вставшая до света, раньше слуг и холопок, не первый ли раз присела на лавку с утра! Ноги уже не держали. Разглаживая обиходный домашний сарафан на тяжелых бедрах, вздыхая во всю грудь, думала: что еще надобно содеять до гостей? Пирог, ставленный с ночи, вот-вот доспеет, мясную уху и укроп варят на поварне, столовые сосуды – оловянники и братины, ковши, уксусницы, перечницы, рассольницы, солоницы, ставцы, блюда, тарели, ложки, ножи, достаканы и кубки – вычищены, сверкают медью и серебром. Выглаженные браные скатерти, фатки и утиральники – было бы чем вытирать руки гостям – прислуга сейчас будет расстилать и раскладывать в столовой повалуше. Кулебяки на три и на четыре угла изготовлены с вечера. Целого кабана, что ныне подадут на стол, сейчас поворачивают на вертеле перед огнем на заднем дворе, повары бают, что как раз доспеет к наезду гостей. Горницы выметены и вымыты с вечера, столы и лавки отскоблены, проверяла сама! Сейчас по лавкам расстилают ковры. В бертьянице разливают по сосудам уксус, огуречный и лимонный рассолы, сливовую приправу и горчицу. Студень, икра и капуста, моченая брусница и тертая редька с медом – все очищено и раскладено по блюдам, до столов. Бочку фряжского открывали при ней. Боярыня сама приложилась: испробовать, не прокисло ли? Вино было доброе, разом горячо ударило в голову. Жонкам пить грех, да уж в ее-то годы и пригубить мочно!

Колыхнулась, вставая. Озорной скоморох XVII столетия, Кирша Данилов, охальничая, сложил такое вот присловье:

В самом деле, чем-то – глянуть со стороны – сходничала Остеиха и с раскормленной свиньей (подумать-то такое и то грех!). Мерянская кровь, примешиваясь к славянской, давала на Москве такие вот осанисто-тяжелые, на возрасте, женские телеса и мужескую приземистую, «гостинорядскую» чреватость.

Встала боярыня, выщипанною высокою бровью повела, приметив заметавшуюся холопку. Тяжело пошла в людскую: следовало до столов накормить слуг, ключников, поваров, хлебников, стряпух и горничных холопов хотя щами с кашею – не глотали бы голодной слюны, подавая на столы гостям.

Съезд ожидался немалый, едва ли не всем родом собирались нынче Акинфичи у Алекесандра Остея.

Из восьми сыновей покойного Андрея Иваныча, внука Акинфа Великого, не было только Федора Свибла. Старый возлюбленник покойного Дмитрия, утесненный и ограбленный Василием, забравшим под себя Свибловы селы, редко показывался на люди.

Остей (два года осталось ему до шестидесяти годов), стоя на крыльце, сам встречал братьев, троекратно целуясь с каждым: Ивана Хромого, Ивана Бутурлю, Андрея Слизня – все названные были боярами великого князя. Младшие – Михайло Челядня, Федор Корова и Иван Зеленый (не очень-то и младшие, самому юному было уже за сорок!) – тоже не были обделены чинами и званьями, хоть и не входили еще в государеву Думу. Впрочем, Челядне высокое место было уже обещано.

Приехали и их двоюродники: сын Владимира Иваныча, Иван Замытский, и дети Романа Каменского – Григорий Курица, Иван Черный, Юрий, Дмитрий и Полуект.

Акинфичи вылезали из возков или спускались с седел, опираясь о плечи стремянных, все странно похожие друг на друга, большею частью приземистые, широкие в кости, с литыми бородами, проходили развалистою, неторопливой и властною походкой людей, уверенных в своем достоинстве и нерушимом богатстве.

Приехали их взрослые дети, приехали ближники, Морхинины, сыновья Григория Пушки и Владимира Холопища – всего за тридцать душ одних родичей да с полста стремянных, возничих и дружины.

Весь терем Остея гудел, как роящийся пчельник. Слуги носились стремглав, шестеро холопов уже несли на прогибающихся слегах неподъемную кабанью тушу, иные, вдев в металлические ручки дубовый шест, волокли окутанный паром котел с ухой. Мясные блюда сейчас, до поста, были в изобилии, и печеное и жареное: рябцы и зайцы, тетерева, голуби, цыплята и индюки. Украшением стола явился лебедь в перьях, с красиво изогнутою на серебряной проволоке головой.

И спервоначалу речей особых не велось – ели.

Остей, слегка огладив необъятные бедра своей благоверной, пригласил:

– Садись, мать!

Боярыня опустилась на лавку меж раздавшихся мужиков, толстыми, в дорогих перстнях пальцами взяла крылышко лебедя, ела, опрятно отставляя мизинцы рук и одновременно зорко озирая суетящуюся прислугу – не сблодили б чего? – пригубила кубок с медом, вытерла пальцы фаткой, выслушивая согласные похвалы деверьев, встала опять: хозяйке не пристало сидеть за столами, когда гости-мужики едят и пьют, ее дело следить за поряднею в терему.

– Федор-то Свибло никак недужен ноне? – спрашивал на правах ближнего родича Иван Замытский.

– Лежит! – ворчливо отвечал Остей, обсасывая кусок кабанятины. – Невесть, с болезни али с обиды сердечной!

– Столько годов служил старому князю верой-правдой! – охотно подхватили на той стороне стола.

Слуги уже убирали первую перемену, разливали по мисам уху.

– Дак как, Михайло, дело-то створилось? – отнесся к Челядне Иван Хромой, обтирая усы и бороду фаткой.

– Да как! – Челядня глядел, сощурясь, сосредоточенно пережевывая. Отпил фряжского, крепко поставив достакан на стол. – Наши по три дня отбивали приступы!

– Кто да кто?

– Да Володимер Данилыч с Григорьем Володимирычем, да Иван Лихорь… А после Семен и подступил: «Откройте, мол!» – жители тута набежали… Свой-от князь! Колгота пошла! Воеводы видят уж, што не удержать им города, Володимер Данилыч уперся было: «Не пустим, мол, изомрем на стенах!» А посадским што объяснишь! «Вы-де Москва, а у нас свой князь есь!» Ропот, то, се, кто и побежал в стан к Семену… А князь Семен к тому и роту давал, што погромов не станет творить в городе.

– Как у нас, под Москвой!

– Тоже роту давал, собака!

– На кресте клялся!

Раздались сразу несколько голосов:

– Ага!

Уже и за вторым столом утихли, все слушали Челядню, шикали на слуг, ненароком звякнувших посудою.

– Ворота открыли, ну и пошло! Ентяковы татары почали тотчас зорить город, лавки поразбивали в торгу, у жонок аж из ушей серьги выдирали с мясом. Посадские да гости торговые ко князю, а Семен только руками разводит: «Не аз створих лесть, но татарове, а яз не поволен в них, а с них не могу!» Словом, получили своего князя!

– Митрий Саныч Всеволож почто сошел с наместничества? Он бы, поди, Нижний удержал!

– Митрий Саныч недужен зело, поди, уже и не встанет.

– Не удержать было! – отверг Челядня. – Не ждали! Ратных всего горсть. Ну, дрались бы на стенах, а посадские тою порой ворота открыли Семену? Наши бы все и погинули тамо!

– Князь-от Василий о чем думал?! – вопросили сердито, и молодой голос от дальних столов выкрикнул:

– Князь тем часом из Софьюшкиной постели не вылезал!

Старики поглядели значительно, перемолчали. О князе такое прилюдно баять было грех.

– Выходит, – взъерошив бороду, процедил Слизень, – мы и Нова Города не одолели, и Нижний потеряли теперь! Грех молвить, а великому князю помыслить путем допрежь того не мешало бы!

– Семена с Кирдяпою имали, вишь, да утекли в Орду!

– Имали… Дак ить нать было не упустить!

– У тебя-то как? – отнесся хозяин к Ивану Хромому.

Тот перевел плечами, закаменев лицом:

– Да как! Вся Ерга, почитай, разорена! Народишко, што был, поразбежался… Ныне и пашню засеять нечем было! Довоевались наши воеводы, мать их…

– Василий-князь, може, и умен! – начал Иван Бутурля. – Да все срыву, с маху! Разом, вишь, захотел и Новгород Великий, и Нижний под себя забрать, весь, мол, торговый путь, – а сил-то не сметил, сколь на то надобно! Вот новгородцы-ти рыло нам и начистили! А теперь и Нижний захвачен Семеном… А великий князь все сожидает, што ему в Литве повелят, у Витовта! И выходит, што и умен, а глуп!

– Смоленск Витовт у нас под носом забрал! – зло выговорил Иван Хромой. – Рязанского князя мы же и отвели из-под Любутска, а ныне вся Рязанщина от Литвы в разоре… Не ровен час, и под Можаем, и за Окою будет одна Литва!

– Ты ить был со Свиблом противу Олега! – воспротивил было Остей.

– Дак што и был! – взорвался Иван Хромой. – Когда был-то! Разумеется, нам своих сил отдавать Олегу не след! Дак Олег и татар, и Литву держал, мы за им как за каменною стеною сидели! А теперь? Не ровен час, с самим Витовтом ратитьсе придет! Я у Свибла был! Федор лежит, а прислуга вышла, глаза открыл так-то, на дверь глянул, да и высказал вполголоса: «Юрия нать было великим князем ставить! Говорил я!» И не поспел иного слова вымолвить, прислуга взошла… Видно, слухачей княжеских ся страшит…

Четверо великих бояринов невольно оглянулись по сторонам. Прислуга своя, верная, и за столами свои, а все же…

Слуги убирали опорожненные тарели. Вносили громадный пирог и следом квасники с разноличными квасами и медовухой.

– Што ж мы, други, – вопросил, крепко обжимая бороду, Остей. – Так ноне и будем из Витовтовых рук глядеть да творить все по его изволению?

И тут доныне молчавший Григорий Холопищев возгласил с дальнего стола, за которым сидел с молодежью:

– Слух есть! Послужилец один тута все ходит по боярским домам, из тех, што в Цареград ездили! Бает, у Витовта с Тохтамышем уговор, союз ле… Словом, слух такой, што Тохтамыш Витовту русский улус дарит, а тот его за ето сажает снова на ханский стол… Как-то так, словом! Хоша, може, и не так, но токмо Тохтамыш ноне в Киеве, гостит у Витовта!

– Ето что ж? – первым опомнился в наступившей тишине Михаил Челядня. – Уже и до того дошло, што мы завтра и хором своих не обрящем? Латынскую мову придет учить да перед панами и ксендзами на брюхе ползать?

– Князь знает ле?! – возгласил строго и грозно Никита Пушкин. – Али и он… с Софьей своей?

Ответом ему было гробовое молчание.