Только-только свалили покос. Кое-где уже парят пары. Круглые, еще не осевшие зелено-желтые стога, или «копны», как говорили в старину, весело глядятся на убранных, словно раздвинутых к изножью лесов полянах. Поспевает рожь. Задумчивые, пухлые, плывут над землею облака. И небо, изнемогающее от зноя, уже не сквозит, не синеет прозрачно, как весной, оно тоже отяжелело и словно слегка поблекло.

Реют стрекозы. Звенят в воздухе блестящие, точно отлитые из стекла узорные лесные мухи. Кони отмахиваются гривами и хвостами от настырных оводов. Щебечут, хлопочут над подрастающим потомством своим птицы. Телега с высокими бортами, набитая сеном и снедью, что везут в подарок родне, тарахтит и кренится на выбоинах разъезженной, колеистой дороги. Лето.

Маша полулежит, хватаясь, от толчков, за тележную грядку. Ойкает, восклицает, оглядывая дремотные в зное пышные рощи и луга, речку, что с легким журчанием жмурится под солнцем.

– Хорошо-то как!

Иван робел везти молодую в дом двоюродника. Маша настояла сама. Да и мать подталкивала:

– Свези, свези! Родичи как-никак! Пущай деток посмотрит!

Иван оглядывает окоем, изредка, подымая кнут, грозит пристяжной. Думает: как-то покажет молодой жене крестьянская изба Лутонина после боярского терема Тормасовых? Хоть и не пышного и не богатого вовсе, а все же! Зря он боится и стыдится зря. Хлебнувшие лиха ростовские переселенцы в Радонеже хоть и осильнели и обустроились, ведают, почем хлеб. Да и пример Сергия, который сам шьет, пашет и тачает сапоги, будучи самым почитаемым мужем Московского княжества (а ведь Сергий свой, ихний, ростовчанин, из прежних великих бояр, с коими Тормасовым и знаться была честь великая!), – пример этот непрестанно перед глазами, и для всех. В иную пору заленившемуся боярскому дитю бросят: «На игумена Сергия погляди!» И тот, сдержавши ворчание, отправляется чистить коней или прибирать упряжь… Конечно, люди разны, но Маша Тормасова не избалована была.

Лутоня встретил их смертно усталый, с покоса, неделю ночами почти не спал – у Моти и у той синие круги под глазами, но оба были веселы – справились!

– Погоды стояли дивные, – сказывал брат. – Из утра скосишь, раз переворошишь – и к пабедью клади в копны!

– Давеча с копны пал! – подсказывала Мотя, сияя, оглядывала супруга своего. – Думала, убилси! Подбегаю, сердце пало, а он спит! Оба-то и хохотали потом!

Дети пищали, лезли на колени к Маше, сразу признав ее за свою. В избе был полный непоряд, но скоро, в четверо рук, женки вымели, выскоблили, прибрали все до прежнего блеска. Малышня мешалась под ногами, впрочем, старший уже ковылял с ведрами, кряхтел, по-взрослому сдвигая светлые бровки.

– Не ведаю, как кого и звать! – признался Иван вполголоса Маше. Впрочем, Мотя тотчас сама стала казать гостье детей:

– Старшенький у нас Носырь. Носырем назвали так-то, а по-крестильному Паша. Ета девка Нюнка, помощница уже, с малым возитсе! Трудно назвать-то, какось Нюнку поп назвал? – отнеслась она к Лутоне.

– Неонилой!

– Вот, как-то так! И не выговорить сразу-то! Маленький – Игоша, Игнат, ну а тот, в зыбке, – Обакун. Цетверо! Еще девоньку надо родить! И парняков не худо!

– Трое, – возразил Иван.

– Трое! – подхватила Мотя, сияя материнскою гордостью. – Один сын не сын, два сына – полсына, три сына – полный сын! Вота! Ратного нахождения не было б только!

– Нынче некому, – успокоил Иван. – Мамая, вишь, и того разбили!

Пока бабы наводили порядню в избе, мужики вышли на вольный дух, разлеглись на травке. Звенели насекомые, какая-то резвая птица, замолкшая было, снова начала свое «фьють-фьють» над самою головою.

– Прости, Лутоня, нынче не мог тебе помочь с покосом-то! Новый митрополит приехал, я из владычной волости и не вылезал, почитай!

– Знаю. Сами справились. С таких сенов да при таких погодах – грех было не успеть! Трава добра ныне: покос прошел, вот те и копна! – Лутоня говорил важно, по-мужицки, а сам сиял, глядел в небо, закинув руки за голову, покусывая сладкую травинку. – До последи не верил! Оногды думаешь: все, сбавляй скотину да и только… А злость! Силы уже нет, а злость: не будет по-твоему! По-моему будет! Ну и, верно, не с последней ли копны и упал, а как пал, так и заснул и не ведал, ушибся ай нет. Мотя уж растолкала. Гляжу, а у ей ни в губах крови… Ты тамо знашь, не будет ноне войны?

– Не с кем вроде бы!

– А новый хан?

Иван молча перевел плечами.

– Что ему? Дани везут! Нелюбия вроде никоторого нету меж нас… Да и Литве не до наших дел московских… Митрополит, вишь, перебрался из Киева к нам… Не сулят войны!

– Не сулят… – эхом повторил брат.

А у Ивана, когда успокаивал и, кажется, успокоил, недоброе предвестье шевельнулось на сердце: слишком уж хорошо! Худа не стало бы! Глянул, сощурясь, туда, где, невидный в тени дерев, стоял потемнелый крест над дядиною могилой, и снова узрел, смежив очи, как Лутоня, худой, оборванный и бледный, стоит под притолокою, не решаясь ступить в горницу, и матерь прошает его о чем-то, не узнает… Ради чего они и ходили нынче за Дон?

– Не станет ноне беды! – бодро высказал, утверждая. Вскочил на ноги. – Кажись, наши бабы в баню зовут!

Парились. Бегали на ручей окунаться в маленькой, запруженной Лутонею бочажинке, где воды было по шею и, когда постоишь недвижно, настырные голавли начинали щекотно ощупывать ноги. Снова лезли в пар.

– Нам-то оставьте пару! – прокричала Маша издали, сияющими глазами оглядывая раскаленных докрасна мужиков, пробегающих назад, в баню.

Наконец выползли, остывая. Накинули холщовые чистые рубахи, пили квас, и только тут, отводя глаза, домолвил Иван:

– Схоронку приготовь себе в лесе, коли душа недоброе чует!

Сказав, застыдился было, но Лутоня глянул на него без улыбки, кивнул:

– Вестимо! Я и сам так мыслю. До снегов всяко нать… – Не договорил, тоже, как Иван, застыдился, видно, и только махнул рукой.

Скоро Мотя с Машей выгнали их из предбанника. Выскобливши избу, сами теперь принялись хлестаться в два веника. Затем, по зову Моти, Лутоня потащил в баню детей.

После сидели, распаренные и счастливые, за свежевыскобленным столом, хлебали щи, ели кашу и сотовый мед, запивая парным молоком. Славно было! Иван слушал, тихо дивясь про себя, как увлеченно толкуют его Маша с Мотей о крестьянских хозяйских многоразличных делах. Уже и скотину всю переглядели, и коровами, и молодым бычком успела Мотя похвастать новой родственнице, а та уже присаживалась доить.

Поздно вечером, когда улеглись спать в сельнике, на охапках душистого свежего сена, застеленного рядниной, и Иван вновь было подивил нежданному жениному знанью сельского обихода, Маша тихо рассмеялась, прижимаясь к нему:

– Глу-у-у-упый! Думашь, боярыня, так… Я тебе не сказывала еще, как мы горели в Радонеже, в зимнюю пору. Сидели, почитай, на снегу! А когда из Ростова бежали, дедо вспоминал, дак попервости вся наша боярская господа, стойно мужикам, и пахали, и скородили, и сеяли, и лес секли, и хоромы рубили – все сами! Игумен Сергий тогда молодой был, еще в миру, парнем, дак он дерева из лесу волочил, а его батюшко со старшим братом плотничали… Мы, в нашем роду, никакой работы черной не боимся, нас и бабка наставляла так! Я, коли хошь, всю крестьянскую работу разумею: и косить, и пахать, и жать, и лен трепать, и прясть, и ткать, и скотину водить, и кожу могу выделать, хоть ето и мужское дело, и выступки сошью… Ты еще и не ведаешь, каку себе женку сыскал! Глупый! – Маша бормотала уже в полудреме, опрокидываясь в сон. – А тебя я знашь когда пожалела? Когда матушка ваша сказывала, как вы в лесе бедовали и ты ее вез, маленький, сена еще таскал младеню, после довез до места и пал с коня… Дак вот, с того! Спи!

Крепко сбрусвянев, Иван с отчаянной решимостью начал было:

– Я те не сказывал, стыдно было… Была у меня, ну, девка, мордвинка…

Маша тихо рассмеялась, не дав договорить, заткнула ему рот поцелуем:

– И о том ведаю! Мать рассказывала! – Она посунулась к нему носом, ткнулась в плечо и, повозясь, верно, заснула. А он лежал, боясь пошевелиться, дабы не спугнуть ее мгновенный молодой сон, вдыхая душистый запах Машиных волос и свежего сена, чуял разгорающееся желание, радуясь и сдерживая себя, и было сладко, сладко почти до боли.